Книга Отец моего бывшего, страница 20 – Ауриния Лавр

«Евочка, солнышко мое. Как ты там? Не забывай есть нормально — ты вечно пропускаешь обеды, когда увлекаешься чертежами. Купи себе теплые носки, в Москве такие холодные зимы. И не экономь на фруктах — организму нужны витамины, особенно зимой».

«Доченька, получила твою открытку. Повесила на холодильник, рядом с твоим рисунком из третьего класса — помнишь, тот дом с кривой крышей и огромным солнцем? Ты уже тогда хотела строить. Я горжусь тобой так, что иногда плачу от счастья. Не говори никому».

Я читала и плакала — тихо, беззвучно, так, как научилась за последний год. Слезы текли сами, и я не вытирала их, потому что никто не видел, и можно было не притворяться сильной.

Моя мама была учительницей начальных классов. Тридцать лет в одной школе, в маленьком городке под Волгоградом. Из тех учителей, которых дети обожают, а родители побаиваются, потому что она никогда не говорила того, что хотели услышать, — только то, что считала правдой.

Папа ушел, когда мне было десять. Просто собрал вещи однажды утром, пока я была в школе, и уехал. Я вернулась домой, а его ботинок у двери не было. И куртки на вешалке. И запаха его одеколона — дешевого, резкого, который я терпеть не могла, но к которому привыкла настолько, что его отсутствие казалось дырой в воздухе.

Мама сидела на кухне. Не плакала — просто сидела, сжав руки на коленях, и смотрела в окно. Когда я спросила, где папа, она посмотрела на меня долго, будто решала, сколько правды я выдержу в десять лет.

— Он уехал, — сказала она. — Не вернется.

— Почему?

— Потому что он слабый человек, Ева. Слабые люди убегают от проблем. Ты не такая. Запомни это.

Она вырастила меня одна. На учительскую зарплату, без помощи, без поддержки — ни алиментов, ни звонков, ни открыток на день рождения. Откладывала каждую копейку, отказывала себе во всем, чтобы я могла учиться, ходить в художественную школу, покупать альбомы и карандаши, которые стоили больше, чем она могла себе позволить.

«Ты талантливая, — говорила она, разглядывая мои рисунки зданий, которые я придумывала в тринадцать лет. — Ты заслуживаешь лучшего. Не такой жизни, как у меня. Большего. И ты получишь это большее — потому что ты не слабая».

Я поступила в МАРХИ — лучший архитектурный университет страны. Конкурс был безумным, и я готовилась полтора года, засыпая над чертежами. Когда пришло письмо о зачислении, мама плакала — единственный раз, когда я видела ее слезы после ухода отца. Продала старую машину, чтобы оплатить мне первый год.

«Потом отработаешь, — смеялась она. — Построишь мне дом. С большими окнами и верандой. Я буду сидеть там по вечерам и хвастаться соседям, что это моя дочь построила».

Я обещала. Рисовала этот дом в блокнотах — менялись фасады, планировки, материалы, но большие окна и веранда оставались всегда.

Не успела.

Диагноз поставили за полгода до ее смерти. Рак поджелудочной. Четвертая стадия. Неоперабельный.

Она позвонила вечером — голос странно спокойный, будто сообщала о прогнозе погоды.

«Евочка, не волнуйся. Просто хотела предупредить, чтобы ты не узнала от кого-то другого. Врачи говорят, что есть варианты. Будем лечиться».

Я прилетела на следующий день. Увидела ее — похудевшую, с желтоватой кожей, но все еще с прямой спиной и тем взглядом, который заставлял тридцать первоклашек одновременно замолчать.