Книга После нас, страница 275 – Катерина Затула

Она постоянно слушала какие-то дурацкие песни и подпевала. Могла ходить по квартире и громко петь, а после пары бокалов вина могла включить музыку на полную громкость и устроить танцы прямо передо мной, совершенно не обращая внимания на открытый ноутбук и разговор, который я пытался вести.

Иногда она специально вставала между мной и экраном.

— Аверина, я работаю.

— Я вижу. Это ужасно скучно. Давай лучше я тебе спою. Тебе ведь нравится, как я пою?

— Нет, Катя. И никогда не нравилось.

— Ты просто боишься признать, что у меня талант.

Разумеется, она начинала петь. Я ещё какое-то время изображал крайнее недовольство, но надолго меня не хватало. Через пару минут всё равно смеялся, захлопывал ноутбук и притягивал Катю к себе на колени. Работа на этом обычно заканчивалась. И далеко не всегда из-за её пения.

Рядом с Катей в квартире никогда не было по-настоящему тихо. Она заполняла собой всё пространство — музыкой, смехом, разговорами из другой комнаты, разбросанными вещами и запахом своих духов. Раньше я считал, что люблю тишину. Оказалось, я просто не знал, чей голос хочу в ней слышать.

Я просто хотел быть с ней рядом. Этого я себе уже не объяснял. Ни одна женщина никогда не имела надо мной такой власти. Ни одна не могла одним взглядом испортить мне день, одной улыбкой заставить забыть о работе, одним молчанием довести до состояния, в котором я переставал нормально соображать. Я управлял компаниями, деньгами и людьми. Принимал решения, от которых зависели чужие жизни. Всегда точно знал, чего хочу и как это получить. Рядом с Авериной я не управлял даже собой. И вместо того чтобы признать очевидное, продолжал называть это желанием, раздражением, привычкой. Чем угодно, кроме любви.

Если бы в тот вечер два с половиной года назад я назвал Катю своей женщиной, пришлось бы признать главное: она уже стала человеком, которого я боялся потерять. Поэтому продолжал спорить. Она говорила, что ей нужна определённость. Я отвечал про свадьбу. Она спрашивала, вижу ли рядом именно её. Я зачем-то заговорил о детях, которых никто у меня не требовал. Каждое её слово приближало к ответу, который я уже знал, но не был готов произнести.

А потом Катя сравнила меня с Воронцовым. Попала точно туда, куда не следовало. Воронцов всегда действовал мне на нервы, когда дело касалось её. Я ударил в ответ. По её прошлому, по мужчинам, по страху, что проблема всегда была в ней. Я знал, куда бью. Увидел слёзы и всё равно не остановился. Никакого достойного объяснения этому не существовало. Я чувствовал себя загнанным в угол и сделал то, что привык делать с любым человеком, пытавшимся лишить меня контроля: заставил отступить первым. Только передо мной стоял не противник на переговорах. Женщина, которую я любил. Тогда я ещё не произносил этого слова даже самому себе.

Сказать это вслух для меня означало отказаться от последней иллюзии, будто я всё ещё контролирую происходящее. Признать, что Аверина, по которой я годами сходил с ума и которая даже не подозревала, насколько сильно на меня влияет, получит окончательную власть надо мной. Я не хотел давать такую власть ни одному человеку. Особенно ей.

Я сознательно причинил ей боль, потому что собственный страх разозлил меня сильнее её слёз. И всё равно считал, что ничего непоправимого не произошло. Катя просто злилась. Ей требовалось время, чтобы успокоиться. Первые три дня я ждал. Я не допустил мысли, что она действительно сможет уйти. До этого люди всегда возвращались. Принимали мои условия, подстраивались, искали способ восстановить отношения. Я привык считать, что последнее решение в любом случае останется за мной. Поэтому даже не допустил мысли, что Катя действительно ушла.