Книга Стервочка Лиса, страница 161 – Лана Муар

— Лев, даже не проси, – тихо шепчет за спиной Вика. – У тебя сердце не выдержит.

— Вика, мне нужно два часа. Максимум три.

— Елисей, это самоубийство. Подумай о себе хотя бы раз. Я тебя прошу, как врач…

— Вик, я сдохну, если с ней что-то случится. Я не прощу себе, если она не вернётся домой.

— Елисей, я не смогу.

— Мама, пожалуйста. Мне нужно всего три часа. Ты знаешь, что я уже все решил и вколю сам, если придется. Помоги мне вернуть мою девочку домой. Три часа. Я выдержу. Мама, пожалуйста… Три часа.

Я впервые вижу ее слезы. Впервые вижу такой растерянной. И впервые называю мамой. Миронова Виктория Александровна – первоклассный хирург «Третьей клинической», идеальный секретарь и моя мать. Женщина, которую я долго искал. Очень долго. Отец умеет заметать следы, но всегда можно найти тех, кто их найдет, нащупает тонкую ниточку и размотает клубок до конца. Женщина, которая исчезла, подчиняясь приказу одного Лиховецкого, а потом появилась в жизни другого по воле случая. Так и не сказав, что узнала меня сразу. Не признавшись, кто она на самом деле.

— Мама, пожалуйста.

Я вкладываю в ее ладонь шприц с ампулой и прошу:

— Мама, три часа.

Она рвет упаковку, отбрасывает ее под ноги, переламывает запаянный стеклянный носик и набирает из ампулы чуть больше четверти. Дрожащими пальцами нащупывает вену у меня на руке и долго не решается вонзить иглу.

— Пообещай, что вернёшься живой, – шепчет она.

— Обещаю, мама.

Закрыв глаза, выдыхает и давит на поршень, а меня бросает в пот. Сердце гулко ухает в груди, разгоняя по венам выпущенное на свободу взбеленившееся огненное нечто, превращающее мое тело в бурлящее жерло вулкана. Я надсадно дышу, привыкая к тому, что могу проломить стену случайным прикосновением, к своему дыханию, которому под силу сжечь до тла. У меня есть три часа безграничной силы и бессмертия, чтобы найти свою девочку и вернуть ее домой. Что будет дальше не знает никто. Мыши в лаборатории Зуброва умирали, только я не мышь. Я Лев. Лев, у которого нельзя вставать на пути.

— Лайк! Броник, ствол! Мы едем убивать!

Жопа. Большая такая, заплывшая жиром жопа. И я в нее вляпалась по самые уши. Как всегда. Надо было подумать. Надо было хотя бы предположить, что меня могут узнать, но нет же. Понадеялась, что прокатит. Не прокатило. А разве могло быть иначе? Если вспомнить всю мою жизнь, то это череда каких-то невероятных косяков, ошибок, влипаний в истории, из которых давно пора сделать вывод, что я – ходячий магнит для всех возможных неприятностей. Принять это как данность и попытаться найти черту, за которую заходить для меня опасно. Но нет же. Универ бросила, поддавшись на уговоры Женьки срубить бабла по-быстренькому. Первый раз срубила, потом как-то не очень. Все эти детские праздники, фотограф на праздники… Ау, Забава, ну не твое ведь? Не твое это. Та же Ариадна. Сколько за ней людей гоняется, ни у кого не получилось поймать, а ты куда полезла? В свою исключительность поверила? Да? Двенадцатый этаж, поребрик, человек-паук, блин… Елисей… Кабанюшечка… Дура ты, Забава Андреевна. Могла же дождаться, когда он придет в себя, рассказать ему все, да тому же Лиховецкому сдать… Поверила в свои силы? И как? Минуты не прошло, а уже пару затрещин получила, потом ещё одну, и теперь где я знает только ветер. Гы-гы-гы… Дура, что ты ржешь-то? А потому и ржу, что дура. Ага. Ну да. Ну да. Эй, ёжики конопатые! Вы как смотрите на то, чтобы напоследок иголками ощетиниться, а? Я ж знаю, что меня грохнут. Вот тем самым, на что приключения искала, и чувствую. Молчите? А я вот не буду. И пофиг, что болтаюсь с прицепленными к какой-то балке руками. В задницу и вас, и этого мудилу жирного. Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!!! А дальше не помню, не зна-а-а-ю!