Книга Мяукающий детектив, страница 71 – Селия Брук

— Он все отменил за три дня до того, как вы заявились ко мне в первый раз.

— Отменил?

Бренди кивнула:

— Даже не приехал. Написал. По-моему, все опять уперлось в эти чертовы деньги.

— Почему вы так думаете? – спросила Лиза.

— Уэс говорил, что есть средства, которые ему удалось утаить от Элеонор. Он хотел убраться отсюда и все начать с нуля. Но за несколько дней до нашего отъезда начал говорить, что ему, возможно, придется их кому-то отдать.

Бренди вдруг расплакалась.

— Я убеждала его, что у меня достаточно средств для нас двоих. Мы могли бы начать новую жизнь в Сиднее. Но он решил, что его гордость не позволит принять мою помощь: «Я уже зависел от женщины. Зачем в таком случае менять одну на другую?» – так он мне написал. Но я думаю, дело в другом.

— А в чем? – продолжала давить Лиза, хотя Лео уже пытался незаметно пнуть ее ногой. Он всегда начинал паниковать при виде женских истерик и думал, что Лиза только усугубляет ситуацию своей настойчивостью. Но Бренди вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазав тушь, и заговорила спокойнее:

— В том, что он просто выбрал сытую и спокойную жизнь. Остался в своей золотой клетке. Он испугался. Свобода почти стала реальностью, а он никогда не знал, что с ней делать. И выбрал то, что привычнее и надежнее. Мужики – такие трусы.

— Ну, может, он просто любил жену? – не выдержался Лео, немного задетый ее обобщением о мужчинах.

Бренди не ответила.

* * *

Они познакомились три года назад, когда Бренди понадобилась картина для оформления ее студии. Художника долго искать не пришлось: все в Глостере знали, что на окраине соседнего Данбери, в поместье Северн-хаус, живет Уэсли Уэйнрайт – звезда мира живописи, чьи работы раскупают богачи со всего света. Бренди заявилась к нему в галерею без приглашения. На ней было платье из белых перьев и шляпка, которую она сделала из мягкой проволоки и разноцветного стекляруса. Смотрелось безумно и одновременно гениально. Уэсли оторвался от наброска и вытер руки о тряпку – в те дни он еще предпочитал работать у себя в галерее. Он открыл рот и уставился на девушку так, словно она была воплощением его самых странных сновидений. Бренди без приглашения уселась в кресло на подиуме для натурщиц.

— Мне нужна картина. Хочу увидеть себя в роли какого-нибудь животного. Что скажете? На кого я похожа?

Она повернулась в профиль и покрутилась на кресле, показывая себя со всех сторон.

Уэсли смотрел как завороженный.

— На рысь, – почему-то сказал он. – Или на дельфина.

— О, – Бренди округлила глаза. – Я о них и не думала. Надеялась, вы скажете «лебедь». Ну, рысь так рысь. Мне снять шляпку?

Она стала приходить к нему – сначала раз в неделю, потом чаще. Он писал ее портрет медленно, нарочно растягивая время их общения, хотя вскоре необходимость в ее приходах уже пропала: он изучил и запомнил каждую черточку ее лица. В перерывах они говорили об искусстве и культуре. Уэсли давно ни с кем не обсуждал такие темы – в последнее время его окружали лишь толстосумы, любимым словом которых было «котировки». Их не интересовала природа света в картинах Моне или научный подход к палитре пуантилистов. Он пил с богачами старинные вина в старинных залах старинных особняков, восхищался их дорогими раритетными автомобилями, пылящимися в просторных гаражах, и сам чувствовал себя таким же старым и раритетным. В общении с Бренди к нему вернулось ощущение юности, утраченное так рано, хотя ему было лишь немного за тридцать.