Книга Проклятая земля, страница 91 – Светлана Тюльбашева

— Трофим, мне гроб нужен, — сказала я. — Пять рублей заплачу, только сделай сегодня.

Вообще гроб стоил два — Настасья рассказывала — решила больше предложить, чтобы точно не отказал. Он поднял на меня глаза, посмотрел из-под насупившихся бровей, опустил взгляд и продолжил тесать. Не глядя, ответил:

— Шла бы ты.

— Пожалуйста, — повторила я. — Где гроб возьму — лошадей нету, в город не съездить. Сама я не сколочу, у меня и досок-то нет.

Он ничего не отвечал, но я верила — не откажет. Попротивится и согласится, все же добрый человек. Ошибалась. Он рукой указал на дверь и продолжил работать.

— Трофим, — сказала я, — это не по-божески, что же мне делать.

— Она и жила не по-божески, — ответил он, — чего ее по-божески хоронить.

Ветер принес запах смерти с могильника, его дом был гораздо ближе, до нашего запах не доставал. Я поморщилась. Он больше ничего не говорил. Потопталась бессмысленно и к Савелию пошла.

Мне отказали все, кого я спросила. Кузьмины не пустили на порог. Ивановы сказали, чтобы не вздумала закапывать на общем кладбище, хотя я и не хотела, с утра еще подумала, что она должна лежать со своими, у хижины на холме. Горяновы сказали, что ее нужно сжечь, а не хоронить. Прохор дал мне лопату и тачку. Ну как дал — велел в сарае взять, а если увидят — сказать, что украла.

11

Два дня, ночь и половину второй ночи я провела рядом с ее телом. Постепенно оно покрылось зеленой сеткой, рыжие волосы потемнели и стали как воронье крыло. Проститься с матерью никто не пришел, но мы никого уже и не ждали, как провели жизнь вдвоем, так и остались в самом конце.

На вторую ночь мне пришлось уйти, чтобы вырыть могилу. Я злилась на соседей — не из-за того, что не помогли, а что из-за этого я последнюю ночь вдали от матери провела. Стояла у нашей старой хижины на холме и копала до кровавых мозолей и дальше, не понимала, когда остановиться. Керосиновая лампа освещала кресты: Прасковья, мать моей матери, она птицами могла управлять и понимала их язык. Ефросинья, в честь которой меня назвали, великая ведьма была, говорили, даже сильнее дочери. Акулина, умевшая останавливать время, не проявлявшая способностей до дня, когда на нее помчался разъяренный бык. Мать долго верила, что я могу быть как она, даже говорила, что, может, ошиблась и не то имя мне дала. Моя мать, умевшая все, что умели ее прародительницы и что не умели — тоже, говорившая с животными, поворачивающая реки вспять, вызывающая ураганы, поднимающая мертвых, проклятая самой землей и погубившая себя. Яма становилась глубже, я старалась вскидывать лопату высоко, чтобы выбрасывать комья наверх, но у меня не хватало сил, и земля падала обратно. Всю жизнь она задавалась одним и тем же вопросом: зачем я родилась, — и той ночью я поняла ответ. Чтобы было кому ее хоронить.

На рассвете я вернулась домой. Ее лицо распухло, в уголках глаз мухи сделали кладки, из приоткрывшегося рта виднелся язык. Тело стало мягким, словно налилось мутной водой. В доме висел тяжелый сладкий запах, свечи и полынь уже его не перебивали. Вряд ли бы ей понравилось лежать в таком виде. Я торопилась. Затянула саван потуже, положила мяту и полынь, повязала платок. Дотрагиваться до ее тела было страшно: внутри что-то булькало и перетекало, казалось, она может лопнуть в любое мгновение. Замотала ее в простынь и одеяло, перевязала веревкой и уложила в тачку.