Книга Миссия в Неаполе, страница 87 – Иван Любенко

Ардашев поклонился и направился к дверям. Он спускался по гулкой лестнице, мысленно рассуждая: «Визит к Вьери не развеял моих сомнений. Более того, я убедился, что этот человек вполне мог швырнуть камень в дверь моего балкона, устроить инсценировку со стрельбой в галерее, или просто совершить неудачное покушение и потом выронить инструмент. Уж больно он нервничал, да и глаза постоянно бегали из стороны в сторону. Кроме того, всё это могло быть сделано с одной целью — продемонстрировать, что кто-то ведёт меня по ложному следу именно к нему. А он якобы ни при чём. Маэстро наверняка успокоился и считает, что теперь оказался вне подозрений. Ну что ж, пусть так и думает».

I

IАрдашев вернулся в отель с единственным желанием — остаться в одиночестве. События последних двух дней, сплетясь в тугой узел, требовали немедленного и холодного анализа. Череда противоречивых гипотез, намёков и откровенной лжи создавала опасную путаницу. Спешка сейчас была равносильна поражению. Надлежало выбрать очередной шаг с точностью хирурга, ведь круг подозреваемых был невелик. И ничто не способствовало ясности мысли лучше, чем полная тишина, когда нет ни людей, ни моря, ни даже этого пронзительно-синего неаполитанского неба, постоянно притягивающего взгляд и отвлекающего от раздумий.

Приняв ванну и переодевшись в халат, Клим сел за письменный стол. Он положил перед собой чистый лист бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, принялся выводить имена. Вскоре на бумаге выстроился короткий столбик — весь его неаполитанский мир, состоящий из шести возможных виновников смерти графа Монтесано. У каждого из них имелся совершенно сложившийся мотив для преступления.

Неудивительно, что все они в равной степени могли оказаться причастными и к краже, и к подмене «Распятия Пацци». Гипотезу же о том, что вор и убийца — одно и то же лицо, он отмёл почти сразу: она не выдерживала никакой логической проверки. Каждая строка в этом перечне вызывала вопросы и таила в себе шлейф недосказанности.

Вдруг в установившемся безмолвии номера раздался негромкий, но настойчивый стук.

— Синьор, простите, — произнёс коридорный, когда Ардашев приоткрыл дверь. — Вас спешно вызывают к телефону. Внизу, у стойки.

— Хорошо, сейчас подойду.

Ардашев быстро собрался и спустился в вестибюль. Портье почтительно указал на массивный аппарат из латуни и дерева, стоявший на конторке. Клим взял снятую трубку.

Раздался щелчок, и в ухо ворвался взволнованный, почти срывающийся голос Доменико:

— Месье Ардашефф! Слава Богу, я вас застал! Извините, что беспокою… Только что здесь был синьор Ринальди. Он в ярости! У него произошла ссора с контессой. Он настаивает на безотлагательном разговоре с вами. Утверждает, это касается его чести и… и вашей жизни. Я не знаю, может, разумнее вам не ехать к нему? Сдаётся мне, это рискованно.

— Успокойтесь, Доменико, и говорите по порядку, — ровным тоном проговорил Ардашев. — Где он назначил встречу?

— В «Кафе Беллини», что на Пьяцца-деи-Мартири. Он сообщил, что снимет отдельный кабинет на втором этаже. Это респектабельное место, месье, там не встретишь посторонних.

— Когда он хочет меня увидеть?

— Через час. Он будет ждать вас там, а я выступлю в роли переводчика.

Ардашев на мгновение задумался: «Загнанный в угол зверь наиболее опасен, но и наиболее откровенен».