Книга Миссия в Неаполе, страница 41 – Иван Любенко

— Всё, — бросил он, повесив трубку. — Можете ехать. Охрана предупреждена.

Поблагодарив сыщика, Ардашев покинул квестуру. Путь до Викарии занял не более четверти часа. В знакомой приёмной он передал коробочку с пилюлями дежурному офицеру, пояснив, для кого она предназначена. Тот, очевидно, уже получивший инструкции, лишь понимающе кивнул, не задав ни единого вопроса.

Покинув невесёлое заведение с решётками на окнах, Ардашев закурил сигарету и щёлкнул крышкой карманных часов. Теперь можно было заняться художником.

Найти экипаж оказалось несложно. Неподалёку дремал старик-извозчик. Его кляча, помнившая, вероятно, ещё времена Мюрата^[39], устало поднимала то одну, затёкшую ногу, то другую.

— На холм Вомеро, синьор? О, это прекрасная прогулка! — воскликнул он по-французски, взмахнув кнутом. — Вы увидите лучший вид на наш город! За сущие пустяки, всего три лиры.

Ардашев, не торгуясь, кивнул и устроился на потёртом сиденье. Коляска, поскрипывая и подпрыгивая на неровной брусчатке, влилась в утренний поток. Поначалу они тащились по кривым улочкам нижнего города, где жизнь не просто кипела, а выплёскивалась наружу. Из каждой двери несло чесноком, жареной рыбой и крепким кофе. Картина изменилась, когда путь пошёл вверх. Шум начал стихать, а воздух становился чище.

Именно здесь Клим увидел то, о чём много читал, но никогда не наблюдал воочию. Вдоль фасадов домов, в проёмах открытых дверей небольших лавочек-пастифичи — местных макаронных мастерских, — висели гирлянды свежеприготовленного теста. Длинные, золотистые пряди спагетти, причудливо изогнутые толстые трубочки букатини, широкие плоские ленты лапши феттучини — всё это сокровище сохло на деревянных жердях под лёгким апрельским солнцем. Мальчишки-подмастерья, с ног до головы обсыпанные мукой, ловко перебирали эти съедобные струны, а хозяева заведений с гордостью поглядывали на своё богатство. Зрелище было настолько мирное и будничное, что на миг заставило забыть о вчерашнем трауре.

Наконец, после долгого подъёма по серпантину, экипаж остановился на небольшой площади.

— Дальше, месье, дорога слишком узкая, — сказал извозчик. — Коляска не проедет.

Клим расплатился и сошёл на мостовую. Оставшись один, он огляделся. В пятидесяти шагах от него, выше по переулку, стоял трёхэтажный дом из потемневшего от времени туфа, чей фасад был украшен не лепниной, а бельём, развешанным на верёвках.

Из окна второго этажа высунулась женщина и принялась энергично выбивать коврик. Ардашев приблизился и, сняв шляпу, вежливо обратился к ней на французском — языке, непонятном для большинства жителей простого квартала.

— Прошу прощения, мадам. Не подскажете ли вы, где я могу найти месье Вьери?

Неаполитанка сдвинула брови, силясь разобрать чужую речь. Она уловила лишь знакомую фамилию.

— Вьери? — переспросила она на своём языке, а потом, видя его растерянность, сделала выразительный жест, будто пишет кистью. — Pittore?^[40]

Клим с облегчением кивнул.

Обрадовавшись, что её поняли, женщина затараторила на певучем, гортанном неаполитанском диалекте, сопровождая речь такой бурной жестикуляцией, что слова были почти не нужны. Она решительно ткнула пальцем вверх, указывая на мансарду, потом воздела руки к небу, словно в молитве, и прищурилась, будто глядя на яркое солнце.