Книга Мельница ангелов, страница 40 – Андреас Грубер

— Такие проворные. Своими маленькими острыми зубками эти существа прогрызают все на своем пути… хрусть-хрусть.

Мадлен прижалась к нему еще крепче. Он почувствовал ее грудь на своей груди.

— Я даже не знаю твоего имени.

— Петер, — ответил он, поскольку она вдруг перешла на «ты».

— Петер, автомеханик, рррр… — прорычала она, как хищная кошка. Затем резко отстранилась. — Я ведь хотела тебе кое-что показать. Пойдем.

Пока Хогарт все еще стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел ей вслед, Мадлен на высоких каблуках уже шла по мокрой тропинке к мельнице.

В мастерской было прохладнее, чем снаружи. Толстые каменные стены удерживали холод, как морозильная камера. К тому же пахло деревом и известью.

Пока Хогарт пытался что-то разглядеть в темноте, Мадлен зажгла несколько керосиновых ламп, свисавших на цепях с потолка. Огромное помещение постепенно вырывалось из мрака. Примерно в метре над ним тянулись массивные деревянные балки, уходившие в каменные стены. Пространство было уставлено мольбертами в человеческий рост. На столах между ними громоздились лоскуты ткани, шпатели, стеклянные банки, палитры и кисти самых разных размеров.

Хогарт вспомнил, что Мадлен говорила ему в галерее.

— Ты сказала, что чувствуешь себя как рыба, выброшенная на берег?

— Ты это запомнил?

— Феноменальная память. — Он с улыбкой постучал себя пальцем по виску, глядя на пять мольбертов в комнате. В глубине у стены стояло еще несколько картин. — Не очень похоже на творческий кризис.

— За исключением одной работы здесь только наброски, эскизы и фрагменты, — вздохнула она.

— У тебя есть талант; однажды ты их закончишь.

— Талант проявляется в замысле, — поправила Мадлен, — а искусство — в исполнении. — Она говорила уже не так уверенно, как несколько часов назад в галерее. Казалось, ее маска постепенно осыпается, и под ней проступает настоящая Мадлен.

— Что мешает тебе закончить картины?

— Художник никогда не борется со своим произведением, а с тем, что мешает ему его закончить. — Она отвернулась. — Оставим это.

На холсте, натянутом на раме рядом с Хогартом, был изображен деформированный плод человеческого ребенка. Хотя Хогарт едва мог отличить карандашный набросок от современной живописи, даже он понимал, что картина закончена лишь наполовину и что для этого нового цикла Мадлен действительно выбрала иные мотивы и альтернативные техники. Картины были светлее, красочнее и написаны точнее, но при этом куда более мрачные и зловещие, чем все, что он видел у нее прежде.

— Это совсем не похоже на твои прежние картины — разве что красками напоминает современную живопись твоей сестры.

— Что еще за «современная живопись»? — резко бросила она. — Есть современные галстуки, современные туфли, современные платья, но искусство никогда не подчиняется моде. Искусство рождается здесь. — Она мягко взяла руку Хогарта и коснулась его пальцами своего виска. — Моя сестра в этом ничего не понимает.

— Но она все-таки изучала искусство, — заметил Хогарт.

— Да, верно, — огрызнулась Мадлен. — Она с отличием окончила Академию изящных искусств, а я бросила учебу после четвертого семестра.

Она на мгновение подняла взгляд к потолку, а затем рассказала, что несколько лет работала наборщицей в типографии отца, а позже — верстальщицей в издательском доме. Формально она была дочерью владельца, но на деле оставалась девочкой на побегушках, тогда как Линду отец при всех клиентах и знакомых неизменно называл успешной художницей.