Книга Без страха и упрёка 2, страница 83 – Андрей Земляной

— Гриша, это уже начинает походить на длинную речь.

— Тогда выпьем, пока она не стала ещё длиннее.

Гости подняли рюмки. Алексей только пригубил и поставил свою на стол, а Людмила тем временем успела положить ему на тарелку гуся, расстегай и несколько ломтиков окорока.

Штурмин с сомнением посмотрел на эту гору.

— Я, между прочим, сам умею выбирать еду.

— Ты выбираешь как человек, который через пять минут снова собирается на задание, — ответила Целиковская, совершенно не смутившись. — Сегодня у тебя лечебное питание, потому что смотреть страшно: не человек, а моток стальной проволоки, одни жилы и мышцы.

— Если я съем всё, что ты положила, завтра меня придётся нести к Тихонову.

— Григорий Васильевич даст машину.

— Машина у меня и без того служебная.

Людмила удовлетворённо кивнула.

— Тогда вообще не понимаю, о чём мы спорим. Ешь.

Первые полчаса разговор почти целиком вращался вокруг театра. Актёры спорили, можно ли перенести «Цыганского барона» на экран и при этом не получить просто снятый спектакль; Александров доказывал, что для кино действие придётся расширить до настоящих улиц, полей и табора, Цфасман возражал, что на натуре оркестр всё равно останется невидимым и режиссёр неизбежно начнёт обращаться с музыкой как с фоном.

Алексей, до этого спокойно занимавшийся осетриной, заметил:

— Музыка вовсе не обязана показывать, откуда она звучит.

Александров немедленно указал на него вилкой.

— Вот. Наконец здесь появился человек, который понимает кино.

Цфасман даже не повернул головы.

— Он просто понимает, что ему самому не придётся записывать оркестр на ветру.

— Можно сначала записать, а потом снимать под готовую фонограмму, — предложил Штурмин.

Александр Наумович медленно посмотрел на него с преувеличенным возмущением.

— Молодой человек, ещё немного, и вы начнёте объяснять мне мою профессию.

Алексей невинно пожал плечами.

— Я думал, уже начал.

Людмила тихо рассмеялась.

Симонов некоторое время слушал спор, а затем перевёл разговор на утреннюю съёмку в детской спальне. Любовь Петровна уже успела рассказать ему про фотографии и рисунки, поэтому Константина Михайловича интересовало, останутся ли они в картине.

Александров подтвердил, что останутся, но специально выносить каждый снимок крупным планом он не собирается: вещи будут просто лежать рядом с детьми, как лежали сегодня.

— И правильно, — согласился Симонов. — Когда слишком долго объясняешь человеку, что перед ним горе, он в конце концов начинает видеть объяснение вместо самого горя.

Алексей посмотрел на него.

— Это надо политотделам сказать.

— Политотделы меня и без того не любят за советы, — вздохнул Симонов. — Зато редакторы обожают, особенно когда вымарывают текст страницами.

Орлова положила ладонь на край стола и уже серьёзнее сказала:

— Детей нельзя жалеть в кадре так, чтобы они сами становились жалкими. Они этого не заслуживают.

Целиковская сразу вспомнила, что было после дубля.

— Сегодня они, по-моему, жалели вас. Вы ещё снять толком не успели, а они уже побежали спасать Любовь Петровну от одиночества.

Орлова улыбнулась и ничего не ответила.

После ужина часть гостей перешла к камину, остальные остались возле стола. Цфасман сел за рояль, сыграл несколько тактов из только что увиденной оперетты, намеренно изменил ритм и превратил Штрауса почти в блюз, после чего театральные артисты немедленно начали спорить, допустимо ли вообще обращаться с классикой подобным образом.