Книга Первая любовь. Ты мой кофеин, страница 78 – Елена Зандерболт

Много случилось за это время. Самое главное — распался театр «Точка». Точнее, переехал, а потом существенно видоизменился.

Сережа тоже тогда переехал в Израиль, вместе с театром и Машей. Он бежал. Бежал от суровой реальности и страха, что Олег Романов таки надерет ему зад, а Катя еще раз скажет ему уходи.

Искренне пытался забыться. Начать жизнь с чистого листа. Даже пробовал записывать самопробы на английском, в надежде перейти в англоязычный кинематограф, настолько был в отчаянии. Прошлая жизнь разрушилась, правда, она начала ломаться задолго до этого.

Он был виноват. Глубоко, противно и гнусно виноват. Все слова, сказанные тогда в «Кофеине», являлись наглой ложью, ярмаркой тщеславия. Вел себя как мальчик с юношеским максимализмом: лишь бы выгородить себя и побольнее что-нибудь вякнуть.

Сергей за все эти два года не мог забыть слова, сказанные Кате о том, что с легкостью найдет себе развлечение. Он даже и не думал об этом, центром мира и любви в нем видя Романову. А затем, в миг потеряв ее, действительно попытался себя убедить в сказанном. Говоря иначе — пошел блядовать. Одна фанатка сменялась другой: брюнетки, шатенки, рыжие, но только не блондинки. Таких он пару раз во время секса называл Ее именем. Неловко выходило. И пусть это приносило физическое удовлетворение, но на душе с каждым разом все активнее и глубже скребли кошки.

А потом ему показалось хорошей идеей переспать с Машей. Раз с ней у него была какая-никакая эмоциональная привязанность, значит, по его мнению, и романтические отношения могли получиться сносные. Правда, по итогу изменилось лишь то, что добавился секс. Грубый, быстрый, дерганый, будто животный. Обязательно сзади, так, чтобы не видеть ее лица. Днем — попытки поставить спектакли «Точки» в Израиле, вечером — в подсобке нового помещения быстрая разрядка на минут десять. Без прелюдий, грубо затыкая ей рукой рот, другой — оттягивая волосы. Маше нравилась такая грубость, ей представлялось это даже правильным: днем она строгий режиссер, главная в жизни театра и самого Бондина, а вечером можно позволить контроль ненадолго передать ему.

Только в один момент ему стало настолько тошно от новой жизни, что он напился до беспамятства.

Сережа был таким счастливым: успешный молодой актер дебютировал в огромном фильме, по итогу сорвавшему свой куш на онлайн-платформах, директор прорывного для Петербурга театра, так еще и с прекрасной молодой девушкой, своей улыбкой растапливающей все льды. Сережа забрался на вершину, о которой и мечтать не мог. Вот только голова закружилась настолько, что сам сделал шаг в бездну.

Маша постоянно капала ему на уши о том, насколько он талантлив и успешен. И если по началу он ей внимал беспрекословно, настолько, что даже врал Кате, то, стремительно увезя театр в Израиль, речи Шаровой перестали быть сладкими. Потому что перестали быть правдивыми.

Буквально за один вечер Сергей влил в себя две бутылки виски, ничем не разбавляя и не закусывая. Просто сидел на полу балкона, смотрел на вечерний Тель-Авив и пил из горла, уже не скрывая слез. Ему было больно, противно и обидно находиться именно здесь, там, где он ни за что не хотел оказаться, в нулевой точке, когда до этого у него было все.

Допив вторую, из-за досады от так быстро кончившегося алкоголя, он со всего маху разбил бутылку о паркет в гостиной. Усмехнувшись обилию осколков, прямо по ним пошел к выходу из квартиры, желая купить еще одну. Только в этот раз что-нибудь покрепче.