Книга Дом вечности (сборник рассказов), страница 28 – Игорь Безрук

— Посидим, — сказала она и медленно осела на траву. За нею опустились на увядшую подстилку и ее дети. Юрочка сразу же закрыл глаза, Ганя вперилась в небо.

Целый день с запада рвет холодный ветер, завывает голодным волком по посадкам, нагоняет на сердце тревогу — долго ли еще мытариться?

Через несколько минут Марыся поднялась:

— Надо идти.

Пошли. Марыся в вязаном шерстяном платье, сером мужском пиджаке и ботах на босу ногу — впереди, Ганя и Юрочка позади нее. Ганя несет на плече старую подранную сумку. В ней сухари, четверть буханки ржаного хлеба, две неочищенные луковицы — всё, что осталось на сегодняшний день. То, что им дали в последней деревне, они съели сразу же. Не удержались — сутки ни крохи во рту. Был неудачный день.

Марыся теперь жалеет, что они съели всё — неизвестно, сколько еще плутать, где это треклятое шоссе, да и кто им остановит? Нынче народ боязлив стал, на шоссе просто так не тормознут. Проще добраться до какой-нибудь автобусной остановки да уговорить водителя подвезти их хотя бы к райцентру: там и не так безлюдно и не так страшно. Но сейчас у них выбора нет — надо идти, пока не стемнело и темень не застала их в голом поле.

Они еще побродили вдоль посадок с час, пока не вышли на окраину какой-то незнакомой полуразрушенной деревни. Ближайшие избы угрюмо покосились, почернели от непогоды. Окна их зияли вырванными глазницами, двери сорваны или висят на одной петле. Левая хижина сбросила наземь крышу, воткнула в небо голый остов своего рыжего выщербленного дымохода и мозолит глаза. И дальше по улице все дворы — насколько хватало взгляда — были такие же опустелые и разоренные. Заборы везде повалились, завились плющом, фруктовые деревья заглохли, репейники и крапива надолго осели вокруг, даже в развалины залез бурьян. Где-то — чу! — стонет на ржавых петлях болтающаяся дверь сарая, где-то громыхает железным огрызком полуразрушенная крыша, дергаются и стучат покосившиеся ставни. Все вокруг уныло и жутко. «Заброшенная деревня», — мелькнуло у Марыси, но вместе с тем и успокоило ее: тут можно было безбоязненно переночевать, а поутру двинуться дальше — нет людей, нет и страха. Но подумав так, она все же потянулась на серый дымок, замеченный ею за купой покрытых охрой кленов. Что двигало ею в ту минуту, сам Бог не мог понять.

Ее не встретила, как обычно, люто оскаленная собака, двор был такой же пустынный, как и остальные. Приземистая перекошенная лачуга, как и все, кое-где зияла раскрытой крышей, кое-где облупленной штукатуркой. Ставни и двери также перекосились и почернели. И все же тут жили. Об этом говорил не только дым над полуразрушенной кирпичной трубой, но и следы на свежей грязи у самого порога. Марыся прошлепала по ней до ближайшего окна и постучала в него, позвав хозяев. На ее зов в окне сразу же появилась чрезвычайно подвижная физиономия с бегающими глазами и приплюснутым, как пятак, носом. Она странно мелькнула сначала в одном окне, потом в другом, соседнем, глянула сначала на Марысю, потом на ее детей, снова скрылась в глубине и через секунду возникла на пороге, приделанная к взлохмаченной, ушастой голове и горбатому туловищу с длинными — до колен — руками. Опухшая желтая физиономия, давно не бритая и не мытая, любезно улыбалась.