Книга Калейдоскоп (сборник рассказов), страница 36 – Игорь Безрук

В кабинете царил полумрак. «Для мистического хозяина освещение соответствующее», — подумал Сурков и осекся, решив, что тот, в кресле, читает все его мысли.

За спиной хлопнула дверь. Сурков съежился и сделал маленький шаг вперед. Кресло, в котором находился пиджак, слегка скрипнуло. Сурков замер на месте, не зная, что ему предпринять.

— Я что хочу сказать, — услышал он свой робкий голос. — Это неправильно, когда вещь вместо человека. Совсем неправильно. Да.

Сурков боязливо глянул в сторону стола. Пиджак не подавал никаких признаков жизни. Сурков воодушевился.

— Человек — это ведь такое существо… такое существо…

Какое, он не договорил, потому что снова скрипнуло кресло. Но пиджак молчал.

Степан Тимофеевич втянул голову в шею.

— Вещь — это…

Кресло опять скрипнуло, и Сурков понял, что сдался. Его больше не хватило на ораторские речи.

— Я ведь ничего. Я ничего… — только и промолвил он и забился в самый темный угол.

Меж тем работа в управлении продолжалась. Секретарша не беспокоила Степана Тимофеевича, лишь изредка заходила в кабинет, клала на стол бумаги и также тихо выходила.

К десяти часам в приемной послышались голоса.

«Что сейчас будет? — подумал Сурков. — Они войдут в кабинет и увидят, что вместо меня в кресле сидит пиджак, а я трусливо забился в угол. Но чего я боюсь? Ведь это тряпка. Это всего-навсего тряпка. Не может же тряпка…»

Не успел он домыслить, как кресло скрипнуло.

«Он всё понимает, он читает мысли, значит, мне и думать нельзя: каждое слово мое обернется против меня!..»

Зашла секретарша, сообщила, что люди собираются и ждут назначенного приема.

Сурков подумал: «Почему она не спросит, отчего в кабинете до сих пор зашторены все окна и так темно?»

Молчание Лина Павловна восприняла, как разрешение и вышла в приемную. Там сразу началась суматоха, все пытались прорываться на прием, но первому удалось это сделать громадному мужчине с пышными усами «под Буденного».

— Это что ж такое! — закричал детина. — Вторую неделю наши рабочие простаивают на строительстве детсада, а обещанных материалов так и нет! А бетон! Где бетон? Где, я вас спрашиваю?!

Он подскочил к столу и грохнул по нему кулаком.

— Вот! — замахал он клочком бумаги перед пустым креслом. — Вот эту бумагу вы подписываете пятый день. Я сам забрал её у вашего секретаря. Когда ж, наконец, прибудет обещанное?!

Детина долго размахивал руками, стучал кулаком по столу, топал ногами, тряс белым листком в полутемном пространстве.

«Неужели он не видит, что в кресле лишь пиджак? Может, он ослеп? Так не слишком темно. Я все различаю нормально, как днем».

Мужчина вскоре перестал возмущаться. Каждое его слово встречалось гробовым молчанием. Лишь один раз из угла кто-то тихо прыснул — это Суркову стало невероятно смешно.

Мужчина опешил: «Почему он молчит? Ему известно всё о состоянии дел? О том, что я выбил на складе лишние половые доски? Что машина с бетоном ушла на постройку моей дачи? Возможно только это. Он знает обо всем и усмехается про себя. Молчание — тому доказательство».

Мужчина переменил тон, заговорил спокойнее:

— Я ведь что, дорогой Степан Тимофеевич. Голос у меня такой: громкий. Не обижайтесь, что так разговариваю, я ведь в юности в консерваторию хотел поступать. Как запою бывало: «Эх, вдо-оль по Пи-итер-ской…» Да и работа такая, что крикнуть надобно. Там ведь, знаете, трактора гудят, машины, бульдозеры рычат целый день. Крановщик иногда зазевается, стропальщик заснет — кирпич не туда ставит, — так я с самой земли как крикну: «Вира! Вира!» — враз услышит. Не обижайтесь на меня. Бумагу-то эту я здесь оставлю. Опосля подпишите, когда время будет. Вон сколько народу-то в приемную набежало…