Книга Ещё не люди, страница 296 – Михаил Булыух, Михаил Тут

Счастье заметила мой взгляд, и я не стал скрывать намерение: показал, что после её смерти убью его. Она сразу ответила отрицанием. Я упрямо повторил своё намерение, но она снова запретила и добавила несколько жестов, которые вместе означали: они не поняли, что она делала. Потом показала на ребёнка, на меня и сложила просьбу: спасти его и вырастить. Я не хотел обещать вторую часть. Счастье смотрела, пока я наконец не повторил её знак запрета и не коснулся собственной груди.

После этого она уже почти не отвечала. Дышала всё реже, иногда пыталась сглотнуть кровь. Я держал её руку, пока пальцы перестали сжимать мои.

Остальные держались на расстоянии, пока я сидел рядом достаточно долго, чтобы тело начало остывать, а мух становилось всё больше. Издалека уже доносились крики птиц, которые всегда замечали кровь раньше, чем хотелось. Тогда пришлось заниматься тем, что ещё можно было сделать.

Мягкий грунт нашёлся у края старой поймы. Я перенёс Счастье туда, снял с неё сумку и забрал нож. Составного копья при ней уже не было. Рыл палкой, руками и плоским камнем, пока яма не стала достаточно глубокой, чтобы тело можно было полностью закрыть грунтом. Получилось неровно и мелко по человеческим меркам, зато запах крови исчез под землёй, а крупному падальщику пришлось бы сначала раскапывать.

Я уложил Счастье на бок, потому что повреждённые конечности иначе не помещались без лишнего движения, и несколько минут сидел рядом с открытой ямой. Ничего класть к ней не стал. Её вещи были частью нашей жизни и ещё могли спасти живых.

Землю я утрамбовал руками и веткой, а когда закончил, забрал обе сумки и вернулся к группе.

10

Ребёнок Рыжей всё ещё был жив, и трубка всё ещё торчала из шеи, воздух проходил со свистом. Рыжая сидела рядом, обхватив сына руками, но теперь не пыталась вытащить стебель. Каждый раз, когда он смещался и дыхание становилось хуже, она сама удерживала ребёнка неподвижно.

Я сел перед ней и показал на трубку. Рыжая оскалилась, но не ударила, и сейчас этого было достаточно. Следующие двое суток я почти не отходил от ребёнка. Запасы из двух сумок наконец получили смысл, которого никто из окружающих не понимал. Я промывал кожу чистой водой, использовал мягкий растительный настой, который мы со Счастьем много раз применяли для загрязнённых ран, менял пропитанные кровью волокна и следил, чтобы стебель не забивался слизью. Ночью ребёнок несколько раз начинал задыхаться, и приходилось очищать трубку, пока свист снова не становился ровнее.

Рыжая быстро выучила единственную важную связь. Если воздух переставал проходить, сын слабел. Если я возвращал проход, грудь снова двигалась спокойнее. Она не понимала, почему Счастье разрезала шею, но больше не позволяла другим трогать трубку.

На третий день ребёнок впервые смог сделать заметный вдох через рот, а отёк уже заметно спадал. Я не торопился убирать стебель, пока не убедился несколько раз, что обычный путь действительно работает. К вечеру следующего дня трубку вынул. Ребёнок закашлялся, заплакал хриплым голосом и попытался оттолкнуть мою руку.

Когда он попытался оттолкнуть меня уже достаточно сильной рукой, я наконец оставил его в покое. Тот, кто ударил Счастье копьём, всё это время держался в группе. Он подходил к ребёнку, несколько раз долго смотрел на его шею и однажды сел рядом с Рыжей, пока я очищал рану. Никакого человеческого раскаяния на лице прочитать было невозможно. Но он уже видел достаточно, чтобы заметить: ребёнок, которого Счастье якобы убивала, дышит и снова ест.