Книга Чужое лицо, страница 25 – Михаил Тут

Мать смотрела ему в лицо и улыбалась одними губами. Отец подошёл после неё. Снял с пояса старый нож в потёртых ножнах и протянул Буряю.

— Держи.

— Это же твой!

— Теперь твой. Держи говорю, а то передумаю.

— Да у меня же есть! Я в схроне целых три ножа себе взял.

— Видел я их… барахло. А этот не подведет.

Буряй взял нож обеими руками, неловко, будто вещь была тяжелее рогатины.

— Будете ждать?

— Будем, - сразу сказала мать.

— Дверь наша для тебя всегда открыта, - отец потрепал сына по голове, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

К Ждану вышли мать и отец. Мать была маленькая, сухая, с острым лицом. Отец — узкоплечий, темнобородый, с больной ногой: стоял, опираясь на косяк, и смотрел на сына так пристально, будто хотел запомнить каждую складку на его одежде.

Ждан увидел их и сразу улыбнулся.

— Мам, только не говори мне молчать. Я попробую, но ты же меня рожала — сама знаешь, я и тогда этого не делал и сейчас не научился.

— Молчи, балабол, - сурово бросила мать и Ждан тут же заткнулся.

Мать подошла ближе. Поправила ему ворот, завязку у шапки, ремень колчана. Делала всё медленно, будто каждая мелочь могла задержать его ещё на несколько вдохов.

— Не лезь первым.

— Я никогда не лезу первым!

— Врёшь с детства.

— А вторым лезть можно?

— Ждан.

Он опустил глаза. Она вложила ему в ладонь маленький кусок обожжённого дерева, тёмный, гладко затёртый пальцами.

— Сам знаешь, что это. Не потеряй.

Ждан спрятал непонятную штуку за пазухи и молча кивнул.

— Лук береги, - дал совет отец. – Снимай тетиву, когда долго не пользуешься. Стрелы считай. Ну, ты все это и так знаешь.

— Конечно, бать.

— Вернёшься — снова начнешь врать, как Сварог тебя опять уберёг, - ухмыльнулся отец.

Ждан улыбнулся еще шире и сразу показалось, что эти двое не отец с сыном, а братья-близнецы, просто одно лицо на двоих.

— Расскажу, батя! Чистую правду расскажу! Как и всегда!

— Буду ждать.

Нечай стоял рядом со своей лошадью и глядел на чужие прощания слишком внимательно. Его тётка не вышла и ее мужа тоже не было видно. Из их двора только дым шёл из трубы, ровный, обычный, будто никакой Нечай оттуда никогда не уходил.

— Меня никто благословлять не будет, — Мальчишка провёл ладонью по лошадиной шее. – А нам и не надо, да Крепуша?

Мать Ждана повернулась.

— Подойди, щербатый.

Нечай замер.

— Я?

— Ты. Или тут ещё один малой с выбитым зубом есть?

Он подошёл осторожно, не отпуская повод. Женщина посмотрела на его разбитый рот, на тонкую шею, на короткие рукава. Потом достала из мешка краюху хлеба и сунула ему в руки.

— Держи.

— За что?

— Чтобы было.

Она помедлила и коснулась его макушки.

— Живым иди. Живыми возвращайся. Я мать твою знала… Хоровая была травница.

Нечай стоял с хлебом в руках и не знал, что делать. Потом кивнул и шмыгнул носом.

— Вернусь.

Никто ему не поверил.

У ворот оставались женщины, старики, Молчан, пустые дворы за их спинами и дым над крышами. Никто не плакал и не причитал. Даже родители уходящих парней, даже матери, не кинулись вслед.

Мы выехали ближе к вечеру.

В сани запрягли пару: старую гнедую Молчана и лошадь Нечая, которую мальчишка вёл рядом, пока она не привыкла к упряжи. Буряй шёл сбоку, берёг рану но делал вид, что не бережёт. Ждан сидел на краю саней, колчан держал под рукой. Нечай то шёл рядом с лошадью, то забегал вперёд, пока Буряй не рявкал на него.