Книга Чужое лицо, страница 124 – Михаил Тут

Они не летели красиво.

В песнях стрелы свистят благородно. В жизни они просто появляются. Из камня, из щели, из куста, из места, куда ты только что не посмотрел. Короткая деревянная дрянь с железом на конце, и вот человек уже не спорит с десятником, не хочет пива, не мечтает о бабе, а хрипит и держится за то место, где у него раньше было будущее.

Одна вошла бойцу под подбородок. Он не закричал. Только захрипел, захлёбываясь. Другая попала в щёку, выбила зубы и прошла дальше. Раненый заорал так, что у меня свело живот.

— Сверху! — крикнул кто-то.

Поздно.

Дротики пошли справа.

Один пробил щит Малого и застрял в дереве в ладони от его глаза. Малой замер, глядя на наконечник.

Я ударил его плечом.

— Щит выше!

Он поднял.

Ряд сжался.

Слишком сильно.

Люди начали мешать друг другу. Копья цеплялись за камни. Щит закрывал голову, но открывал бок. Бок закрывали — прилетало сверху. Кто-то поскользнулся на крови первого убитого, потянул за собой соседа. На них тут же упал ещё один камень — прямо в открытое лицо.

Кровь и зубы брызнули на снег.

Косарь орал, пытаясь развернуть десяток щитами вверх и к правому склону одновременно.

Это было невозможно.

Щит не может закрыть всё. Человек не может смотреть в три стороны. Ряд не может стоять ровно, когда его давят сверху, справа, спереди и сзади.

Потому что сзади тоже закричали.

Значит, закрыли.

Не шайка. Не деревенские падальщики. Засада.

Хорошая.

Продуманная.

За поворотом ударили люди с копьями. Не в лоб сразу — умные, гады. Короткими выпадами, заставляя нас пятиться под камни. С правого склона полезли другие, с ножами и топорами. Не торопились. Им и не надо было. Мы уже стояли внизу, как мясо в корыте.

Передний десяток ломался.

Один боец упал на колени, прижимая руками живот. Кишки вылезли между пальцами, серые, скользкие, сразу испачканные землёй. Он пытался затолкать их обратно и всё повторял:

— Мать... мать... мать...

Никто не мог ему помочь.

Другой, совсем молодой, получил камнем по плечу. Кость вышла наружу белым осколком. Он бросил щит и начал пятиться. Тут же стрела вошла ему в открытый рот.

Вьюн был справа от меня.

Лицо у него стало пустым. Не шутливым, не испуганным — пустым. Хороший признак. Плохой тоже. Значит, человек уже понял: это не драка, из которой можно выболтаться. Это место, где нас будут резать, пока не надоест.

Гридя держался.

Он поднял щит над головой, как я учил. Ноги поставил широко. Не пятился. На щит сыпались мелкие камни. Один разбил край, другой ударил по ободу и отскочил ему в скулу. Кровь потекла по лицу, но Гридя даже не ругнулся.

Я успел подумать: молодец.

Стрела пришла сбоку.

Не сверху.

Не из тех, что мы видели.

Из-за чёрного камня почти на уровне груди. Короткая, тяжёлая, с широким наконечником.

Она прошла под краем щита и вошла Гриде в шею.

Он удивился.

Вот что было хуже всего.

Не крикнул. Не упал сразу. Просто повернул ко мне лицо. Глаза большие, обиженные. Как у человека, которого обманули с платой. Мол, как же так, дядь, я ведь всё правильно сделал.

Он поднял руку к древку стрелы.

Кровь пошла толчками. Тёмная. Сразу много.

— Не трогай! — крикнул я.

Он не услышал. Или услышал, но тело уже решило само.

Гридя сел на снег.

Копьё выпало из руки.

Вьюн что-то заорал. Косарь обернулся. Над нами снова посыпались камни. Один ударил Ломотя в плечо, тот рухнул на колено, но щит удержал.