Книга Чужое лицо, страница 123 – Михаил Тут

Я чувствовал метку всё время.

Она пульсировала, как больной зуб. Когда рядом падал враг, становилось легче. Когда кричал свой — боль в груди становилась острее. Я уже не знал, сколько могу вернуть, если придётся. На удар сердца. На шаг. На один вдох.

Не знал — и это бесило.

После боя Леший вынырнул из-за мёртвой ольхи. На рукаве у него была свежая кровь. Не его. В руке он держал чужое ухо, посмотрел на него, будто сам удивился, и бросил в снег.

— Леший мог помочь.

— Почему не помог?

— Нечай не умирал.

— Отряд умирал.

— Отряд лешему не должен.

— А я должен смотреть, как ты ждёшь, пока меня кто-нибудь прижмёт?

— Да.

Он сказал это так спокойно, что ответить красиво не получилось. Некрасиво тоже.

Ни волхвов, ни крови Мораны опять не оказалось. Только люди. Плохие, голодные, злые, чужие, местные, пришлые. После смерти все пахли одинаково.

Метка требовала ещё.

Не словами. Телом.

Как жажда.

Третья вылазка пришла через четыре дня.

Весть принесли из деревни за каменным проходом. Там снова грабили. По словам беглецов — мелкая шайка. Пятнадцать, может двадцать человек. Ну да. Война вообще любит начинаться с “там всего ничего”.

Берест вывел шесть десятков.

Быстро ударить, забрать живых, главных повесить, остальных — по обстоятельствам. “По обстоятельствам” обычно значило: если руки полезные — в отряд, если лицо плохое — на верёвку, если очень повезёт — получишь и то и другое, но в обратном порядке.

Леший появился уже у городских ворот.

На этот раз не прятался. Шёл в стороне, по канаве, сутулый, в чужой шубе, с палкой через плечо. Стражники на него даже не посмотрели. В Мерове таких хватало: грязных, полубезумных, никому не нужных. Удобный облик. Люди вообще редко смотрят на тех, кого заранее решили не считать людьми.

— Вернись, — сказал я.

— Нет.

— Ты мешаешь.

— Леший рядом идёт, не в сапогах у тебя.

— Если Берест заметит...

— Берест видит людей. Леший не человек.

— Это точно.

Он оскалился.

— Нечай злой. Хорошо. Злой не спит. Злого труднее съесть.

Дорога к деревне шла между низких скал.

Не горы. Просто старый каменный разлом, где тропа протискивалась между серыми стенами. Слева скат, справа осыпь, впереди поворот. Снег лежал пятнами. Ветер вылизал камни до чёрной сырости. Место неприятное.

Но неприятных мест на дорогах много. Если у каждого становиться, крестьяне сами успеют умереть от старости, пока дружина думает.

Я смотрел по сторонам.

Ничего.

Птиц не было. Это могло что-то значить. Или не значить ничего. Следы на дороге были затоптаны. Ветер тащил мелкий снег вдоль камня. Первый десяток уже втягивался в проход.

Косарь шёл рядом.

— Щиты ближе, — бросил он. — Не растягиваться.

Гридя шёл слева от меня. Живой, потный, сосредоточенный. Поправил ремень щита, переставил копьё, проверил, не отстал ли Ломоть. Всё правильно. Прямо хоть хвали, если бы похвала не портила людей почти так же быстро, как пиво.

Я почему-то посмотрел на его шею.

Чистая.

Без стрелы.

Первые камни упали сверху.

Не огромные. С кулак, с два. Но камню, падающему сверху, не обязательно быть большим. Ему достаточно быть камнем, а голове — головой.

Один ударил по шлему бойца из переднего десятка.

Звук получился короткий, мокрый, неправильный.

Человек рухнул сразу. Колени подогнулись, копьё ушло в сторону и зацепило соседа. Тот повернулся, не понимая, что случилось, и в этот миг свистнули стрелы.