Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 22 – Диана Бауэр

Совсем ненадолго. Но я увидела.

— Что ты сказала?

— Сказала, что нашла здесь детскую чашку. Синюю. С полумесяцем. Интересно, правда? Дом много лет пустой, а чашка есть.

Селеста смотрела на меня слишком пристально.

— Здесь раньше останавливались семьи путников.

— Конечно.

— Не стоит придумывать тайны там, где их нет, Мира. После развода женщине легко принять скрип стен за голоса. Тень — за знак. Чужую вещь — за послание.

— А стук под полом?

Теперь уже один из стражников резко поднял голову.

Селеста не шелохнулась. Только пальцы на её перчатке сжались.

Я не знала, зачем сказала это. Может быть, хотела проверить. Может быть, злость оказалась быстрее осторожности. Но в тот миг я увидела в её глазах не удивление.

Страх.

Быстрый, злой, почти сразу спрятанный.

— Не смеши людей, — сказала она тихо. — Если начнёшь рассказывать стае, что в доме кто-то стучит, тебя отсюда заберут не как хозяйку, а как женщину, которой нужен покой.

Слово ударило неприятно. Не само по себе, а тем, как она его произнесла: мягко, заботливо, почти ласково. Так, как вчера говорила о моём “лишнем” страдании перед Советом.

Я сделала шаг вперёд, вынуждая её отступить с порога.

— Запомни, Селеста. Меня вчера развели с мужем, а не лишили разума. Дом мой. Ключи мои. Порог мой. И если Совет хочет что-то спросить, пусть присылает Варона с печатью, а не тебя с двумя молчунами.

Стражник справа дёрнулся, но Селеста снова его остановила.

На этот раз её улыбка вернулась медленно.

— Ты пожалеешь, если начнёшь воевать за развалины.

— Возможно. Но это будут мои развалины.

Она наклонилась чуть ближе и сказала так тихо, чтобы слышала только я:

— Не открывай то, что прежняя хозяйка прятала под домом. Не всех, кого жалеют, можно оставить в живых рядом с собой.

Я застыла.

Она отступила, поправила светлый плащ и уже громче добавила:

— Совет будет ждать подтверждения, что ты остаёшься в чайном доме. До вечера.

— Передай Совету, что я остаюсь.

— Передам.

Селеста развернулась и пошла к саням. Мужчины последовали за ней. Я стояла на крыльце, пока они не скрылись за поворотом, и только потом закрыла дверь.

Ная бросилась ко мне почти сразу.

— Что она имела в виду? Про прежнюю хозяйку? Про под домом?

— Не знаю.

Это была правда. Неполная, но правда.

Из-под коврика послышался тихий звук.

Я обернулась.

Половица медленно поднялась. Мальчик выбрался наружу сам, на этот раз без моей просьбы. Он стоял босыми ногами на холодном полу, худой, настороженный, с хлебной крошкой на рукаве и серой тенью волчьего пуха у висков. Ная прикрыла рот ладонью, но не вскрикнула.

За мальчиком из люка выглянули ещё двое — только глаза, макушки, тонкие пальцы на краю. Четвёртого я не видела.

Мальчик не смотрел на Наю. Не смотрел на хлеб. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Селеста.

Потом медленно поднял руку к вороту свитера и оттянул ткань в сторону.

На его худой груди, чуть ниже ключицы, темнел знак.

Не синяк. Не грязь. Лунная печать, тонкая, серая, будто вплавленная под кожу: три линии и полумесяц над ними. Тот самый знак, что был на чашке, на косяке, на стенах тайного коридора.

Я шагнула ближе, но мальчик не отступил.

Он только поднял на меня глаза.

Молчал.

И тогда из темноты за его спиной выскользнула маленькая девочка, совсем крошечная, в моей синей шали, закутанная в неё почти с головой. Она прижалась к мальчику боком, подняла лицо и посмотрела на меня такими же серо-зелёными глазами.