Книга Разрушение Формы, страница 98 – Ярослав Кирилишен

— Она спрашивает Еву! — Софи схватилась за арку. — Слушайте… слушайте, я переведу, я успею… Она называет её по имени. Ева Леван, запись сорок пятого года, продление добровольное, залог отстоявший… Она возвращает ей надежду — целиком, вместе с уплаченным… — Софи задохнулась. — Ева слышит. Господи. Она слышит! Первый вопрос новой книги, самый первый в истории: «Уйти или остаться?» И Ева… Ева…

Софи замолчала. Слёзы шли по её лицу, и она улыбалась.

— Она смеётся, — прошептала Софи. — Там, внутри. Она смеётся и уходит. Её душа свободна и обретёт вечный покой.

Все во дворе почувствовали, как из трещины потянуло тёплым дымом, мартовским талым снегом, полевыми цветами, чем-то ещё, чему нельзя найти названия, потому что так пахнет исполненная надежда, а её не нюхал никто и никогда. Адам стоял, задрав голову, ловя этот запах обычным человеческим носом, и махал рукой. Просто махал, как машут поезду.

— До свидания, тётя Ева, — прокричал он.

А потом тепло ушло, и трещина снова стала трещиной, и во дворе стало на одного человека больше и на одно имя меньше. Старик в вязаном кардигане постоял ещё немного у стены. Поднял зонт, которым не пользовался. Обвёл двор взглядом человека, прощающегося со спектаклем, который удался, и пошёл к арке. Агата, смотревшая прямо на него, поймала себя на том, что смотрит на пустую арку и не может вспомнить то, что хотела.

— Мам? — Адам дёргал её за рукав. — Мам, а кто это был? У стены. Я помню, что кто-то был, и что он сделал что-то самое главное, а лицо — не помню. Как во сне.

— Не знаю, милый. — Агата честно искала и находила в памяти только вязаный кардиган, и то не как память, а как слово. — Кто-то… кто-то, кто стоял в очереди первым.

Одна Софи ещё секунду смотрела на пустую арку, где затихал единственный звук, который она теперь ловила. Сухую, ровную, старую боль. Потом и она моргнула, и звук растворился среди прочих звуков города, и не стало на свете никого, кто помнил бы Маркуса Вайднера. Она услышала своё имя следующей. Оно пришло через стену изнутри её собственного слуха, тем каналом, по которому год лился весь океан мира.

«София Скарпа».

Полностью, по-настоящему, как называла её только мать. Она вздрогнула и повернулась к трещине. Мгновенно остальные во дворе повернулись за ней, поняв без слов. Очередь дошла ещё до кого-то, и этот кто-то стоял среди них.

— Меня, — озвучила Софи. — Она зовёт меня.

Она подошла к стене по следам, которых не помнила, и встала там, где стоял уже безымянный. Дальше двор слышал только половину разговора, но по этой половине, по лицу Софи, по её рукам, сжимавшимся и разжимавшимся, можно было прочесть всё.

«Запись прошлого года, — звучало в ней ровно, ходом описи. — Проведена с нарушением. Полная цена не оглашена до подписи. По новому уставу такие записи подлежат перепроведению. Слушай, София Скарпа, что взято и что полагалось. За спасение мальчика с тебя причиталось слышать боль тех, за кого ты в ответе, — это цена честная, её оставляю, если оставишь сама. Сверх честного было взято право отворачиваться и право умереть. — Пауза. — Сверх взятое возвращается. С этой минуты твоё тело принадлежит только тебе. Если захочешь отвернуться — отвернёшься, захочешь умереть — умрешь, ничто тебя больше не удержит. Слух, ставший карой, теперь просто дар, и он твой не по приговору, а по выбору. Оставить или вернуть? Отвечай свободно. Цена оглашена. Если оставишь, то будешь слышать боль до конца дней. Если вернёшь — станешь как все. Тихой. Глухой. Свободной».