Книга Разрушение Формы, страница 100 – Ярослав Кирилишен

— Первое распоряжение, — произнёс он стоя. — Операция «Пастырь» закрыта. Все ориентировки по семье Леван, по Аль-Фахри и по лицам, связанным с Культом, отозваны. Розыскное производство прекращено за отсутствием предмета. Многовековая война окончена, господа. Мы её не выиграли.

По залу прошло движение. Не протест, а скорее оторопь людей, у которых из-под ног вынули пол, служивший веками.

— Второе. Рапорт полковника Росси о собственном служебном несоответствии. — Лоренцо взял лист, посмотрел на него и написал поперёк одно слово. — Отклонён. Формулировка: полковник оказался единственным офицером ордена, который в течение всего кризиса ни разу не перепутал устав с совестью. Внести в личное дело как благодарность.

— И третье. — Он обвёл взглядом зал, одиннадцать лиц, портреты четырнадцати предшественников со стены, — и произнёс то, ради чего стоял: — Тысячу лет этот орден стоял на стороне баланса между Формой и людьми. Следил, чтобы сделки были честными, чтобы Она не подменяла людям выбор. Мы плохо справлялись, господа. Мне стало известно, что правила изменились. Есть новая книга. Я предлагаю совету новую редакцию устава. Орден менял его дважды за тысячу лет, оба раза после катастроф. Пусть третий раз будет после чуда.

Голосовали молча. Одиннадцать из одиннадцати. Второй раз за вечер, чего не случалось вообще никогда. А ночью, спустившись в архив, Лоренцо застал то, отчего остановился в дверях и долго стоял, не окликая.

Бартоломео работал. Перед ним, под зелёной лампой, лежал новый, чистый, нелинованный реестр, и старик разлиновывал первую страницу. Линейка, карандаш, ровные столбцы. Лоренцо подошёл ближе и прочёл заголовки граф, выведенные старинным писцовым почерком, каким уже не учат.

Лоренцо смотрел на разлинованную страницу, на первую строку, на пустое место, где полагалось стоять чьему-то имени, и думал, что за тысячу лет орден впервые заведёт книгу, которую не стыдно будет показать любому ревизору.

За окном звонили колокола. Где-то отпевали, где-то венчали. Город, как всегда, не делал пауз между тем и другим.

Теперь Лоренцо знал почему.

Так и было задумано.

За чертой города, на холме над Влтавой, откуда Прага лежала как на ладони, Тарик Аль-Фахри смотрел, как гаснет паутина мира. Он стоял здесь с рассвета, с той минуты, когда нити, натянутые к городу, все разом дрогнули и ослабли, и он понял, что мальчик вошёл. Потом, ближе к полудню, по паутине прошла волна другого рода. Не натяжение и не дрожь, а перестройка, как будто всю снасть мира перевязали по новой схеме за один удар сердца. А потом началось то, ради чего он прожил жизнь, и выглядело это совсем не так, как он представлял сорок лет.

Нити гасли. Тихо, по одной, как гаснут окна в засыпающем городе. Их свет стекал вниз, к земле, и рассеивался, как рассеивается дыхание на морозе. Одна. Десять. Сто. Тысяча.

— Что ты видишь? — спросила Амели. Она стояла рядом, глядя на город обычными глазами, которым не было видно ничего, кроме крыш и реки. — Тарик, рассказывай всё.

— Гаснут, — ответил Тарик. — По всему миру, Амели. Я вижу отсюда только европейскую часть, но она вся в тёмных прогалинах, и прогалины растут. Души освобождают по очереди, по именам. И они уходят. — Он помолчал. — Не все. Некоторые остаются. Я не знаю почему. Может, ждут кого-то. Может, хотят увидеть решения своих живущих предков.