Книга Разрушение Формы, страница 85 – Ярослав Кирилишен

— Маминым голосом? — уточнил Адам тихо.

«Маминым голосом. Я подслушала его через её нить и позвала тебя на ужин, которого не было. По существующим правилам это допустимо. Добровольный шаг есть добровольный шаг. Я делала это веками. Людей зовут знакомым голосом туда, где их оформляют. Работа такая».

Адам стоял и долго думал по-настоящему. И когда он ответил, то голос у него был не обвиняющий. Хуже. Понимающий.

— Значит, вот в чём разница между нами. Ты хотела, чтобы я шагнул сам, но не знал куда. А я хочу, чтобы каждый шагал сам и знал куда. Твоя добровольность на самом деле обманка или лазейка в правилах. Получается, тётя Ева не дверь держала. Она встала поперёк дыры в вашем уставе.

«…Да, — продолжила Она после долгой паузы. — Я веками не умела это назвать. Лазейка. — И добавила то, от чего у Адама пошли мурашки, потому что прозвучало это почти по-человечески: — Она знала, твоя Ева. Солдаты всегда знают, где прорыв. Потому и легла туда».

— А Тарик? — вспомнил вдруг Адам. — Он же тоже искал дырку. Только с другой стороны. Он всю жизнь хотел всех отсюда выпустить. У него получалось хоть чуть-чуть?

«Нет. — Она помолчала. — Если копилку трясти, ковырять ножиком и бить об пол, то монетки не выйдут, Адам Леван. Только замок портится, а хозяин копилки сердится и прячет её выше. Твой друг Тарик и его люди трясли копилку и ковыряли замок веками. Они делали мне больно по-настоящему и надеялись, что от боли я разожму руки. А я не могу их разжать».

— Значит, они старались зря?

«Они старались не туда, и этого я веками не могла объяснить. Чего они только не пробовали и платили за свои попытки очень дорого. Дороже, чем ты в своём возрасте можешь понять. Когда вырастешь, спроси его сам. Он расскажет честно. Только самое простое и очевидное попробовали единицы. Среди них — твой отец. Просто отказаться и ничего не подписывать. — Пауза. Этот счёт не сходился у неё веками. — Чтобы разрушить меня, люди готовы на всё. А чтобы просто не подписывать договор — нет. Я до сих пор не понимаю почему. Может, ты мне однажды объяснишь».

Адам подумал. Потом попросил по-своему:

— Ты только Тарику это в лицо не говори, ладно? Если встретитесь. Что он не туда старался. Он уже сам понял, ему и так тяжело. Он хороший. Он просто очень долго ждал, что ему кто-нибудь ответит.

«Как странно, Адам Леван. Ты снова просишь за другого — и снова словом, в котором нет ни страха, ни выгоды. — Присутствие приблизилось так, что стало слышно, как оно подбирает слова. — Пойми правильно и не считай себя таким, как я. Ты не такой. Ты человек, мальчик, обыкновенный человек. Просто мой слой сделан из добровольных слов — а твои слова единственные за девятьсот лет звучат на его частоте. Поэтому лица слышат тебя. Поэтому мои стены тебя пропускают. Ты не дыра и не ткань. Ты просто говоришь на языке, из которого я сделана, — и на котором со мной не говорил ещё никто».

— Покажи, — попросил вдруг Адам. — Из чего ты. Ты говорила про добровольное и вынужденное. Покажи мне разницу.

И она показала два слова рядом, как два камешка на подоконнике. Первое — «спаси», выдавленное когда-то из человека страхом. Оно было тяжёлое, как мокрый песок, и от него тянуло холодом сделки, подписанной дрожащей рукой. Второе — тихое «возьми меня вместо неё», сказанное кем-то очень давно, без всякой надежды на ответ, просто потому что иначе было нельзя. Второе слово было лёгким и светилось ровно, изнутри, как светится окно в доме, где тебя ждут.