Книга Разрушение Формы, страница 22 – Ярослав Кирилишен

На кухне она открыла кран, старый приём, глушить разговор водой, но Антон понял, что кран не для Тарика. Кран для Адама. То, что сейчас начнётся, не должно было дойти до детской.

— Ты уже согласился. Я стояла рядом и видела. Ты слушаешь его и киваешь внутри. Ты уже мысленно отдал его, Антон. Осталось оформить. Опомнись! Прошу!

Она резко ударила его в грудь кулаком. Ударила бессильно. Потом била ещё и ещё, но он не перехватывал её руки.

— Семь лет по часам, по граммам! Я год училась спать без таблеток, и когда почти научилась, приходит убийца с манерами профессора и говорит, чтобы мы отдали ему сына на три дня, показать ему «ад». И мой муж кивает! Скажи «нет»! Ты отец, почему ты молчишь⁈

— Потому что мы год говорили «нет», — сказал Антон. — И посмотри, где мы сейчас.

Он произнёс это ровно. Дрожать своему голосу он запретил, и Агата замерла с занесённой рукой.

— Весь этот год был одним длинным «нет». Не думать, не вспоминать, не называть. Спрятаться в школу, в блины, в тихую архивную работу и назвать это «нормальной» жизнью. Мы прятались, Агата. А Она — искала. И нашла его первой, в единственном месте, куда мы не можем войти. Нашла его во сне. Вот цена пряток. Ты знаешь её могущество не хуже меня. Ты дважды стояла к ней ближе всех. Скажи мне и себе честно. От такого можно спрятаться?

Агата молчала. Вода в кране шумела.

— Реагируя постфактум, всегда опаздываешь. Семьи, которые прятались от Неё, лежат в архивах поколениями, аккуратными колонками дат. Выигрывали только те, кто шёл первым. Сегодня у нас есть возможность сделать ход раньше Формы и узнать всё наяву, днём, на наших условиях, пока Она ждёт его ночью. Я не отдаю сына, Агата. Я отказываюсь снова опаздывать.

— Это ты сделал его таким, — сказала она вдруг совсем тихо, не обвиняя, а констатируя, и от этого это прозвучало больнее. — Твой отказ. Тогда, в роддоме, в Варшаве. Ты решил за него, и теперь опять решаешь ты.

— Да. — Он принял это, не отводя глаз. — Тогда я решил за него, и я не жалею. Но сейчас решаю не я. Адам сказал «пойду» раньше, чем я открыл рот. Я лишь отказываюсь врать себе, что это можно отменить запертой дверью.

И тогда Агата заплакала, сразу всем телом, беззвучно, уткнувшись туда, куда только что била. Он держал её и считал её вдохи. Спустя несколько минут она выпрямилась, вытерла лицо и закрыла кран.

— Если с ним что-нибудь случится, то я не прощу. Ни убийцу, сидящего у нас в кресле, ни тебя, ни себя. Никогда и никого. — Она отодвинула его с дороги. Агата вышла из кухни, пересекла гостиную, опустилась перед сыном на корточки, взяла его за плечи.

— Адам. Ты не понимаешь, о чём говоришь. Это не поездка. Это не как в лагерь. Этот человек…

— Я понимаю, мам. — Адам не вырывался. Он стоял смирно, держал свою деталь конструктора и говорил тихо и торопливо, как обычно отвечают урок, который повторяли про себя множество раз. — Я всё слышал. Я всегда всё слышу, у нас двери старые. Если я никуда не пойду, дверь во сне никуда не денется. Она будет ждать меня каждую ночь. А вдруг я не удержусь. Я вчера уже почти не удержался, мне очень хотелось подойти.

Агата медленно поднялась с корточек. Она не плакала. Хуже. У неё было лицо человека, который понял, что проиграл спор собственному ребёнку по всем пунктам и что предметом спора был этот ребёнок. Антон повернулся к Тарику. Тот стоял всё там же, у кресла, руки на виду, и за весь разговор семьи не произнёс ни слова, не сделал ни жеста.