Книга Разрушение Формы, страница 18 – Ярослав Кирилишен

Антон не ответил, но это и был его ответ.

— Я знаю эту доктрину наизусть, месье Леван. Я слышал её от людей ордена много раз. И она даже не лжива, в ней всё правда, кроме главного. Орден охраняет «честность» сделки. Заметьте, только самой сделки и момент подписи. А теперь спросите себя, задавали ли вы им когда-нибудь вопрос, что происходит с теми, кто заплатил? Не с выжившим отцом, не с исцелённым ребёнком, а с платой. Куда она уходит? Где хранится? Кем или чем становится? — Тарик развёл руками, медленно, чтобы Леваны не увидели в его жесте угрозы. — Вы не задавали. И никто не задаёт. А орден никогда не отвечает на эти вопросы потому, что не знает и знать не хочет. Много сотен лет они стоят у окошка кассы и проверяют, честно ли оформлен договор, но в подвал банка не спускался ни один из них. Нотариус, который безупречно заверяет договор рабства, мадам. Вопрос лишь в том, утешает ли это раба?

— А ваша легенда? — спросил Антон. — У вас ведь тоже есть. «Великий Разрыв». Освобождение. Чем ваши догматы лучше?

— Тем, что я видел лично. — Тарик произнёс это без нажима, буднично, и от этой будничности по комнате прошёл холод. — Мне тогда было всего двенадцать. Я не вступал в секту, не читал манифестов, а молился у постели умирающего отца. Она ответила. Я заключил сделку и спас его. А ночью другая, неизвестная мне до сих пор, сила показала мне, где хранится плата. Коридор, месье Леван. Без конца и без начала. Стены из лиц. Мой прадед. Моя прапрабабка. Все, кто когда-либо платил по счетам моей семьи, до сих пор стоят там. Не метафорически. Не «душа упокоилась». Стоят. С открытыми глазами. Десятки лет, четыре тысячи ночей я пытался забыть, но так и не смог. Всё остальное — деревни, символы, ваш список — выросло из одной той ночи.

Агата сидела неподвижно.

— Зачем вы рассказываете это нам? — спросила она.

— Затем, мадам, что вы оба думаете сейчас об одном и том же и боитесь произнести. — Тарик впервые наклонился вперёд. — Вы думаете, откуда этот человек знает, что снится нашему мальчику?

Тишина случилась такая, что стало слышно, как далеко в детской, за двумя дверями, щёлкнула очередная деталь конструктора.

— Ни я, ни мои люди не трогали вашего сына. Те две минуты контакта на площадке были своеобразной разведкой, и это была моя ошибка, я её признаю. Но к самим снам мы не имеем никакого отношения. Подумайте, зачем мне красться в сны ребёнка, если я стою в вашей гостиной? Источником снов является Форма. Она нашла его раньше всех нас, мадам. Она показывает ему коридор месяц, каждую ночь, наращивая дозу, как наращивают дозу лекарства. Сначала — просто коридор. Потом — лица. Потом кто-то из лиц становится знакомым, родным, кем-то, кого ему жалко. А потом… — Тарик посмотрел на Антона, — потом появляется дверь. Спросите его про дверь, месье Леван. Спросите его сегодня. Если двери ещё нет, то у нас ещё есть время. Если дверь уже есть…

Он не закончил, потому что закончить пришлось Антону у себя в голове, где всю ночь лежали слова сына, записанные взрослой рукой: «Мозг рисует коридор и не рисует дверь».

Он рисовал коридор без двери.

— Что будет, когда он её откроет? — спросил Антон. Голос сработал не с первого раза.

— Не знаю, — признался Тарик. — И, я уверен в том, что и орден не знает. По доступной мне информации, нет задокументированного факта о вхождении. Открывается она только изнутри сна. Только избранным людям. И каждую ночь, пока мы разговариваем, решаем, взвешиваем, ваш сын стоит к ней на шаг ближе. — Тарик выпрямился. — Я пришёл предложить единственное, что можно противопоставить двери, которую открывают вслепую. Показать ему всё наяву. При мне, при вас, под контролем, с возможностью остановиться в любую секунду. Правду вместо приманки.