Книга Адепты Формы, страница 106 – Ярослав Кирилишен, Алена Ламберт

Она попыталась отвернуться. Не смогла — буквально не смогла. Мышцы шеи отказывались поворачиваться. Глаза отказывались закрываться. Что-то держало ее взгляд на этой женщине, заставляло смотреть, впитывать, понимать. Чужая, острая, как осколок стекла под рёбрами, боль хлынула внутрь.

Софи зажмурилась. Зажмурилась с усилием, с болью, как будто разрывала невидимые нити. На секунду получилось. Она снова открыла глаза и увидела мужчину, сидевшего через проход — пожилой, в дорогом пальто, с газетой в руках. Респектабельный. Успешный. И одинокий. Такой одинокий, что это ощущалось, как холод. Дети не звонят. Он обидел их чем-то двадцать лет назад, и гордость не позволяет извиниться. Жена умерла. Друзей не осталось. Он ездит в поездах, потому что дома оставаться невыносимо. Потому что там тишина, которая напоминает о могиле. Софи почувствовала эту пустоту — не увидела, а именно почувствовала. Внутри. Как будто часть ее самой стала им на мгновение. Она вздрогнула, отвернула взгляд.

И наткнулась на следующего. Подросток в наушниках. Громкая музыка, закрытые глаза, нога отбивает ритм. Ничего особенного. Но Софи видела шрамы — старые, на запястьях, под длинными рукавами. Видела, как он смотрит в зеркало каждое утро и ненавидит того, кто смотрит в ответ. Видела записку, которую он написал три месяца назад и порвал, потому что не хватило смелости.

Боль. Еще одна. Еще один осколок.

Софи закрыла глаза. Крепко, до боли в веках.

Не помогло.

Она слышала. Чувствовала, как женщина через три ряда думает о разводе, как мужчина у окна вспоминает сына, погибшего в автокатастрофе, как проводница улыбается пассажирам и мечтает умереть.

Весь вагон был полон тихой, скрытой, повседневной боли — той, которую люди носят с собой каждый день и прячут за улыбками, газетами, наушниками. Раньше Софи могла видеть это, только если хотела. Это был профессиональный навык, который она включала, когда нужно, выключала, когда нет. Теперь он не выключался никогда.

Она встала с трудом. Ноги дрожали. Прошла в пустой тамбур, прислонилась к холодному металлу двери. За стеклом показалась следующая станция. Люди на платформе. Десятки, сотни. И каждый из них нес что-то: потерю, страх, одиночество, вину. Она видела всё. Одновременно. Как будто кто-то открыл шлюзы и затопил ее чужими жизнями.

Софи сползла по стенке. Села на пол тамбура, обхватила колени руками.

Ты не сможешь отвернуться. Не сможешь закрыть глаза. Не сможешь сказать: «Это не мое дело».

Форма не солгала. Форма никогда не лжет.

Софи заплакала. Тихо, беззвучно, прижав ладонь ко рту.

Поезд остановился. Двери открылись. Софи вышла на платформу. В вагоне было невыносимо: слишком много людей, слишком много боли.

Станция оказалась маленькой, провинциальной. Несколько скамеек, табло с расписанием, будка кассира. И люди, везде люди. Мать с ребенком, ребенок плачет. Женщина устала, она не спала три ночи, муж ушел, денег нет, она не знает, как дотянуть до зарплаты. Старик на скамейке. Рак, третья стадия. Он никому не сказал, приехал умирать в город, где родился. Девочка лет двенадцати ждет отца, который не приедет. Который никогда не приезжает, но она всё равно ждет его каждую субботу.

Софи стояла посреди платформы, и чужая боль заливала ее, как вода заливает тонущего человека. Она захлебывалась в этой боли, потеряв способность дышать ровно. И тогда она услышала гудок. Товарный поезд. Не пассажирский, грузовой. Длинный, тяжёлый, несущийся сквозь станцию без остановки.