Книга Лёнька. Украденное детство, страница 74 – Павел Астахов

— Вы что, лейтенант, издеваетесь?! – зашипел, как патефон, с которого слетела игла, рассвирепевший комендант Алоис Хоффман.

— Никак нет, герр гауптштурмфюрер! Дайте мне еще минуту, а потом можете повесить вместе с этими преступниками, если я вас разочарую. Итак, телефонные проводки… их много – в одном кабеле может быть восемь, двенадцать, шестнадцать. Они цветные, и из их обрезков мои ребята так любят плести всякие сувенирчики на память. Особенно мастер на этот счет унтер Йохан Клее. Так вот он может, например, красиво оплести карандаш, рукоять ножа, сплести рыбку или птичку…

— Лейтенант! У вас десять секунд…

— Так точно! Вот, смотрите! – Он сунул под нос побагровевшего от злости коменданта «Шмайссер» и ремень, на котором он болтался.

— Вот здесь, видите? В месте соединения пряжки на ремне мой унтер Клее заплел узором обрезки проводков в виде креста. Понимаете? Это его работа и мой автомат.

— Ах, вот оно что. – Комендант уперся взглядом в плетеный черный крест, обрамленный красными проводками, расположившийся по центру брезентового ремня.

Начальник был смущен. Больше всего в поступках людей он ценил четкую и ясную логику. Триумф логики лейтенанта был очевиден так же, как и фиаско бывшего аса криминалистики. Комендант был сражен своим же оружием – безукоризненной логикой доказательств. Лейтенант был достоин поощрения.

— Итак, лейтенант, вы наглядно мне доказали, что этот автомат из тех, что был похищен ночью в вашем подразделении. Очевидно, что этот русский полицейский либо соучастник, либо болван. И то и другое достаточно для его наказания, – продолжал невозмутимо комендант Хоффман.

Он оглянулся на хозяйственников, закончивших свою работу и ожидавших, когда после казни можно будет разбирать виселицу. Ни одна доска, веревка, гвоздь не должны пропадать у хорошего немецкого тыловика. Отыскав взглядом начальника взвода обеспечения, комендант крикнул:

— Зондерфюрер Герц! Выдайте срочно еще одну веревку для нашего русского коллеги. И прикажите прикрепить ее рядом с этими… да покрепче! Это не дохлая баба или старик. – Повернувшись в другую сторону, он поймал взгляд ловкого палача-эсэсовца и скомандовал: – Взять этого мерзавца и вздернуть вместе с его дружками-соотечественниками. А то они его заждались. Подвиньте их поплотнее на лавке. Пусть дадут место своему товарищу. Все они то-ва-ри-щи.

Ничего не понимающего Витьку Горелого подхватили под руки два дюжих эсэсовца, заломили за спину локти и связали. Он кричал и вопил, пытался вырваться… но все его усилия были тщетны. Немецкая машина работала беспощадно и четко. Через минуту все было завершено. Выбитую из-под восьми пар ног лавку два солдата занесли в дом. Возле плахи выставили часового и оставшегося полицая Троценко. Эмигрант-агитатор Георг Берг принялся выспрашивать, кто хочет занять место казненного полицейского и убитого старосты. Люди в ужасе и в скорби пытались покинуть место расправы. Акулина, все так же прижимая Таньку, отвела ее в свое убежище и рассказала какую-то выдуманную историю о поездке в город на ярмарку. На месте казни остались только убитые и несколько родственников, пытавшихся выпросить тела своих казненных близких для погребения «по-человечески». Комендант Хоффман отправился пить кофе, связисты подключали вдоль улицы еще два деревенских ретранслятора, из которых теперь звучали немецкие марши и мелодии.