Книга Лёнька. Украденное детство, страница 63 – Павел Астахов

— Ах ты ж гад! – беззвучно прошептал Лёнька и судорожно потянулся к автоматам.

Дрожа от переполнявшего его гнева и злобы при виде обидчика своей матери, он принял единственно возможное решение – убить предателя и палача. Он передвинул автомат, сделал шаг вперед из куста и, не прицеливаясь, нажал на спусковой крючок, расстреливая почти в упор, с расстояния двух метров, предателя Бубнова.

«Шщччёоолк», – раздался металлический звук, красноречиво говорящий о том, что расстрел не состоялся. Лёнька судорожно задергал все торчащие рычажки, но так и не успел выстрелить. Яков Ефимыч в один прыжок подлетел к пацану и могучим ударом своей единственной руки свалил его на землю. От тяжеленной оплеухи у Лёньки загудела голова, и он потерял сознание. Очнулся через минуту от того, что его тряс председатель:

— Очнись, слышь, паря, очнись ты. Эх ты, горе-стрелок. Ты что ж удумал, малец?! Где автомат взял, а? Ну! Говори же!

— Ой, башка гудит.

Мальчишка схватился за голову, пытаясь привести мысли в порядок. Но они скакали, как осенние белки, играя в догонялки. Он очумело смотрел на однорукого председателя-старосту и не понимал, как он очутился возле него, да еще на земле, в пыли, и почему так звенит в ушах. Постепенно стали всплывать обрывки сегодняшнего вечера: был у Таньки, там припас пару автоматов с боекомплектом, увидал обидчика матери старосту и решил с ним расправиться. Точно! Так и было.

— Это я там взял. – Он махнул рукой в сторону.

— Ты говори, малец. Не то худо будет. Нам с тобой и людям. Ты знаешь, что немцы за кражу оружия учинят с нами?

— А что? – вытаращил глаза пацан.

— Что? А вздернут нас с тобой на этой вот березе. Будем с тобой болтаться дохлые и вонючие, пока нам воронье все кишки не выклюет. Хочешь?

Староста Бубнов очень наглядно нарисовал картину казни, и Лёньку пробил озноб. Висеть на березе или сосне ему вовсе не хотелось, тем более с воронами, которых он терпеть не мог. А еще ужаснее было болтаться с этим гадом старостой, который мамку порол.

— Эх, чего удумал, стрелок! За что ж ты меня порешить-то хотел? А? – продолжал свой допрос Яков.

— Ты пошто мою мамку лупил?! Она невиновная! А ты ее плетью… – Слезы брызнули из глаз Лёньки, сжав кулаки, он готов был снова броситься на старосту и рвать его на части за смертельную обиду, нанесенную матери.

— Э-э-э, да ты ж Лёнька? А я тебя и не признал чумазого сразу. Ну так бы и сказал. Эх, брат, прости ты меня, козла старого! Виноват и перед мамкой твоей, и перед тобой. Но ты пойми, я ее не лупил вовсе… так, для страху и шуму махал нагайкой. Ты спроси мамку-то. Спроси, паря! Я ей так и шепнул, что бить буду вдоль по бокам да по лавке боле. А ее просил кричать что есть мочи. А она чевой-то молчком да молчком. Так что не принимаю твоих обвинений я, Лёнька. Не принимаю! Ежели б я не вызвался, то ее полицаи или немцы враз бы до смерти уделали. А так вон она жива-здорова, – оправдывался председатель. Похоже, что ему и впрямь было стыдно перед этим мальчишкой и его матерью за приведение наказания в исполнение.

Парнишка насупился и молчал. До него тоже стали доходить простые и вполне приемлемые оправдания старосты Бубнова. Но и прощать его он вовсе не собирался.

— Лёнь, давай-ка мы с тобой отсель смотаемся. Не ровен час патруль или какой активист засечет. Пошли вернем оружие и поговорим. Мать-то видел? Как она? – Бубнов поднял мальчика на ноги и повел в сторону от комендатуры. Он слегка подталкивал его вперед бедром, придерживая единственной рукой свой велосипед.