Книга Лёнька. Украденное детство, страница 109 – Павел Астахов

Перед заходом солнца в лагере появились странного вида люди в штатской, но строгой одежде: женщины – в закрытых, застегнутых на все пуговицы сюртуках и длинных юбках, мужчины – в костюмах бежевого цвета и шляпах. У всех на рукавах были специальные повязки, на которых помимо красного креста виднелись какие-то надписи. Они проходили мимо рядов колючей проволоки и раздавали в протянутые детские и женские руки небольшие булки серого цвета.

— О, Армия спасения пришла. Дамы, просим всех на кормежку! – выкрикнула крупная тетка, одетая по-городскому: в платье, жакет и шляпку.

Она первой протиснулась к забору и выставила сразу обе руки, в которые и получила по булке. Отойдя от забора, она наткнулась на Акулину, все еще державшую на руках сына, находившегося в забытьи.

— Ты чо расселась на дороге? – Внимательно оглядев раскинувшего руки мальчишку с запекшейся на голове коркой крови, вопросительно кивнула: – Помирает? Чой-то он совсем у тебя плохой. Надо б врачу показать. Хотя какой, к лешему, здесь врач-то! Ээ-эх, бедолага. На, мать, лови! – Она отломила половину булки протянула Акулине.

— Спасибо. Но мне нечего взамен дать, – испуганно ответила та.

— Взамен? Ты чо, тетка, рехнулась? Ты давай поешь и покорми пацана, если он сможет есть-то. Имей в виду, если завтра не встанет парень-то, они его быстро в ров сбросят.

— Какой ров? – удивленно раскрыла глаза Акулина, зажав в руке полученный хлеб. Она хотела приберечь его для сына.

— Такой! Вон видишь за воротами стоит трактор. Так там и есть ров специально вырытый, чтоб дохляков сбрасывать. Каждый день обход идет, и смотрят тех, кто не поднялся по команде. Вот их и тянут за забор да в ров скидывают. Потом этот трактор их прикапывает землей. Я уже дважды ходила туда в копательной команде, – объясняла женщина.

— Команде? Копательной? – недоуменно подняла брови Акулина. Рассказ незнакомки пугал ее все больше и больше.

— Эх же ты, темнота деревенская! – беззлобно ругнула ее собеседница. – Говорю ж тебе, каждый день обходят, выбирают мертвых и хилых, а здоровых и сильных заставляют тащить их за территорию лагеря и там кидать в ров. Гляди, какая я здоровенная, вот меня и назначают. Ну, поняла? Эх, жаль твоего пацаненка. У меня вот такой же был.

Тут она тяжело сглотнула и вдруг отвернулась от Акулины. Она не плакала, просто как-то отстраненно и молча застыв вполоборота, смотрела ввысь, где в неведомые дали неслись хмурые осенние облака.

— Прости ты меня, а что ж с твоим ребеночком-то приключилось? – продолжала расспросы Лёнькина мать.

— Хм. Да уж приключилось такое… На поезде мы ехали от матери моей из Орла в Москву с сынком моим Андрюшкой. Ему только десять исполнилось. Ну, а тут налетели вражьи самолеты и давай бомбами бросать по нам. Накрыло нас, короче. Очнулась я снаружи. Вылетела, видимо, из вагона, но не помню как. А только вся целехонька. Лишь ссадинки да царапки. А вот сынок мой под упавшим вагоном оказался. Ой, и наревелась я, пока его доставала да хоронила. А тут и эти орды живодеров подоспели. Похватали всех, кто уцелел, а раненых и покалеченных там же и постреляли. Потом всех опрашивали: «Комиссар? Юден? Это еврей, значит. Коммунист?» – и тех, кто молчал или отвечал согласно, уводили и расстреливали. Вот так и остались в итоге одни бабы да детей немного. А потом уже нас погрузили в скотовозки и сюда приперли. Вон наша группа, человек семьдесят нынче всего осталось. – Женщина присела возле Акулины и жевала полученную булку, тоскливо, не моргая, глядя в одну точку.