Книга Измена. Ультиматум на всю жизнь, страница 29 – Ася Исай

— Ты поступила правильно. На тот момент у тебя просто не было другого выбора, Элина. Психика человека так устроена: оказываясь в критической ситуации, мы всегда делаем наилучший выбор из доступных. Не тот, про который в умных книжках пишут «как надо». А тот, единственный, который позволяет остаться в живых и не сойти с ума. Ты спасала себя. И ты спасала своего ребёнка. Так как умела. Свои стены ты возводила не от злости, не из мстительной вредности. Ты строила их, чтобы элементарно устоять на ногах, когда лишилась опоры. И это не предательство, девочка моя. Это базовый инстинкт. Выживание.

Она чуть подаётся вперёд, опираясь локтями о стол. Дерево тихо скрипит.

— Арина сейчас злится, потому что ей больно. У нее ломается картина мира, трещат кости её реальности. Но боль не приговор. Она у нас умная девочка. Перебесится. Переплачет. А ты уже сделала всё, что в тот момент было в твоих силах. Тебе не за что себя казнить.

Я смотрю на неё. На её спокойное, уставшее лицо, на то, как она не пытается заклеить мою рану пустыми, ничего не значащими утешениями. И впервые за все эти бесконечные, адские дни я чувствую, что воздух в лёгких становится чуть менее плотным. Чуть менее едким. Дышать действительно становится капельку легче.

Домой я возвращаюсь глубоко за полночь. Морозный воздух Новосибирска кусает за щеки, забирается под воротник пальто, оставляя на коже колкие мурашки. Лифт, как назло, снова не работает. Звук моих каблуков гулким, ритмичным эхом отскакивает от стен. Третий этаж. Четвертый.

Выхожу на свой пролет и мгновенно замираю.

Он здесь.

Снова стоит у моей двери. Услышав шаги, он медленно оборачивается. Между нами метров пятнадцать пустого, тускло освещенного коридора. Звенящая тишина, в которой слышно только то, как натужно, с противным электрическим треском гудит дешевая потолочная лампа, словно решая работает она последнюю смену или еще немного протянет.

Впервые я смотрю ему прямо в глаза. Не через спасительную линзу дверного глазка. Не отводя взгляд в сторону. Прямо. В упор.

Он делает шаг. Потом ещё один. Он останавливается в трех метрах от меня, словно наткнувшись на невидимую, но осязаемую стену.

— Элина…

В тусклом свете измученной дежурством лампы, отчетливо вижу, как на его правом виске лихорадочно бьётся набухшая вена. Его глаза, обычно такие уверенные и властные, сейчас полны какой-то обнаженной, пугающей уязвимости.

— Я был жалким трусом, — слова даются ему тяжело, словно он вытаскивает их из себя щипцами. — Позволил матери решать за меня. Прогнулся под ситуацию. Амина… это была грязная ошибка с самого начала. Я потерял гораздо больше, чем думал тогда. Я потерял всё настоящее.

Он делает судорожный вдох. Воздух со свистом входит в его легкие.

— Я не прошу прощения сейчас. Не имею на это права и не жду, что ты его когда-нибудь примешь. Я больше не хочу врать. Ни себе, ни тебе. Я облажался. И я плачу за это каждый гребаный день.

Его голос падает до интимного, вибрирующего шепота. Глаза — кристально честные, темные омуты, в которых плещется застарелая боль. Между нами сейчас нет ни дешевых манипуляций, ни давления бизнесмена, привыкшего получать свое. Только эта голая, тяжелая, кровоточащая правда, брошенная на грязный пол подъезда.

Каждое его слово отзывается во мне фантомной болью, но я держу спину идеально ровной. Слова даются с колоссальным трудом, мне приходится проталкивать их сквозь сжавшееся горло.