Книга Энчантра. Тринадцать клятв, страница 154 – Кейли Смит

Роуингтон.

Когда она прочитала имя, по спине побежали мурашки. Неосознанная реакция оказалась столь сильной, что Женевьева попятилась и уперлась бедрами в край кровати. Она села и принялась жадно читать.

Дорогая Женевьева,

Ты меня не знаешь, но я знаю тебя очень хорошо. Знаю, что тебе, вероятно, не терпится услышать эту историю и ужасно не хочется ждать письмо за письмом.

Так и было.

Знаю, что после пробуждения каждая твоя фраза заканчивалась вопросительным знаком.

Верно.

И я знаю, что, несмотря на близость к странному миру паранормального, ты, вероятно, сочтешь историю, которую я собираюсь рассказать, невероятной. Но уверяю: каждое слово – правда. Правда драгоценна, особенно между нами. Скоро увидишь сама.

Почему бы не начать с самого начала?

И он начал.

Их история приходила волнами, как краски весны и жаркого луизианского лета.

Но ее воспоминания – нет.

В первые недели Женевьева ждала писем с нетерпением – разрывала конверты, не доходя до крыльца, и с жадностью читала рассказ о своих днях в Энчантре и изощренной игре, в которую им пришлось играть. Сначала Женевьеву поражало его умение заставить ее почувствовать себя понятой и замеченной, хотя она совершенно его не помнила.

Но к концу июня в ее сердце поселился страх. После того, как он раскрыл ей суть их отношений. Их вынужденный брак. С тех пор каждый новый конверт был словно удар в живот. Женевьева надеялась, что воспоминания постепенно сложатся в цельную картину и она снова почувствует себя полноценной. Но каждое новое письмо только усиливало тоску и горечь.

При этом Женевьева не испытывала привязанности к безликому автору писем – своему мужу, – как бы сильно этого ни хотела. А она очень хотела. Отчаянно. Ради него – ведь очевидно, он был ей настолько дорог, что она позволила убить себя, чтобы спасти его семью. Но в надежде таился и эгоизм – кошмары про пожар с Фэрроу вернулись.

Сейчас она лежала в кровати, ожидая следующее письмо. По его словам, последнее.

— Виви? – позвала Офелия снизу.

Женевьева на мгновение зажмурилась, спрыгну- ла с кровати и направилась к лестнице. Спускаясь, она наблюдала, как Салем подносит к Офи весьма сварливого По и та чешет призрачного кота за ушами. Офелия улыбнулась коту, и Салем запечатлел на ее губах поцелуй.

Женевьева прочистила горло.

— Вы меня звали?

Офелия отстранилась от Салема и протянула руку. В ней был сверток.

— Только что пришло тебе, – сказала она.

На упаковке был его почерк, но пакет оказался значительно толще всех предыдущих писем. И когда Женевьева разорвала обертку, она поняла, почему. Помимо обычного письма внутри лежала маленькая черная коробочка. Офелия и Салем обменялись любопытными взглядами, пока Женевьева открывала коробочку.

Внутри лежал золотой браслет с гравировкой: «Свет там, где ты».

Женевьева сглотнула.

Потом она развернула письмо.

Дорогая Женевьева,

Последняя часть нашей истории – момент, когда все разрушилось. Когда Нокс узнал, что принц дьяволов действительно связан с твоей сестрой, он отчаянно попытался взять тебя под контроль. И это сделало его уязвимым.

Ты придумала почти идеальный план. Никто даже близко не понимает, сколь умело ты извлекаешь из людей информацию и ее используешь.

Визит в сокровищницу Нокса подарил тебе идею.

Ты задумалась, как использовать жадность Нокса, чтобы он предложил нам то, чего мы желали больше всего, – свободу от Охоты. Если бы мы смогли убедить его попытаться удержать твою душу в заложниках, он захотел бы извлечь ее, а не убивать тебя. Если бы мы смогли поместить твою душу в медальон и сбежать, твой друг Салем мог бы тебя воскресить.

Формально извлечение души закрыло бы сделку, и мы могли бы уйти.

И тогда мы обратились к Грейву. Рискованно. Но в конце концов, мой брат оставался моим братом. А ты – это ты. Ты убедила его, что у нас все получится. Что он сможет посеять в голове Нокса нужную мысль – иронично, ведь он столько раз пытался тебя убить. Что, если Нокс согласится всех нас освободить, ему пора сделать правильный выбор.

Я рассказал о твоем плане Эллин, и она согласилась сдаться, когда поняла – вернувшись в ад, она сможет вытащить нашу мать из Ноксиума с помощью Уэллса и Севина. После Охоты Нокс все равно будет вынужден выполнить свою часть сделки и дать матери снадобье, но, по крайней мере, она сможет покинуть логово дьявола.

Осталось последнее – убедить в моем предательстве Нокса. Лишь ненадолго, чтобы он вернул нам с Грейвом магию.

Извлекать твою душу было рискованно. Салемаэструс чуть не убил нас с Грейвом, когда мы доставили тебя домой в таком состоянии. Думаю, он пощадил нас исключительно благодаря твоей сестре.

Женевьева, наш план прекрасно сработал, но возникло одно ужасное «но».

Салемаэструс сделал ровно то, что ты и предполагала: извлек твою душу из медальона и вернул в тело. Думаю, я никогда в жизни не испытывал такой боли, как в минуты, пока твое сердце не начало биться снова. Но оно забилось, ты проснулась и… не узнала меня. И это оказалось почти невыносимо.

Так жестоко – стать чужим для того, кто знает тебя лучше всех. Так жестоко – вкусить того, чем могла бы наполниться моя вечность: твоя улыбка, твое удовольствие, твой юмор, – и через мгновение все это потерять.

Так жестоко – если твои воспоминания никогда не вернутся, мне следует отпустить тебя.

Женевьева, проблема в том, что я не могу.

И не смогу никогда.

Я знаю – твои воспоминания не вернулись даже с этими письмами, а значит, скорее всего, не вернутся никогда. Но я никогда не перестану искать способ их вернуть. Если придется, буду искать весь остаток своей вечности, потому что она уже принадлежит тебе. Я отдал ее тебе в своих клятвах.

Я пойму, если ты не ответишь тем же. Если тебе нужно жить дальше. В наших клятвах звучало слово «навеки», но тогда я сказал тебе, что ничто не вечно.

Кроме моего стремления к тебе.

Искренне твой,

Роуин