Книга Каменная кровь, страница 65 – Мия Флор

До меня доносится пронзительный вопль с другой стороны. Но кажется, будто он сливается с моими безумными криками. Сейчас я похожа на сумасшедшую.

Когда мне удается выбраться из-под вороха отрезанных лап сороконожки, я выпрямляюсь. Ноги дрожат. Сердце колотится, готовое проломить грудь.

Близняшки. Они стоят впереди, поддерживая друг дружку и опираясь на стену. Они выглядят… Подкошенными.

Бросаю взгляд назад, и замечаю – сороконожка превращается в дым. А дым – медленно рассеивается.

Утираю рукавом пораненную скулу и прохожу мимо аметистниц. Их взгляд полон ненависти и боли. Но я не хочу разбираться в этом дерьме. Если, поранив их сороконожку я причинила им боль – они знали на что шли.

Я с трудом продвигаюсь к выходу из проклятого туннеля.

Они хотели меня сломать или расколоть, думаю, у них это получилось. Потому что я никогда не была настолько злой и готовой вонзать лезвие в противника, чтобы… убивать.

Возможно, это все адреналин и мне просто нужно… Успокоиться.

Я все еще человек.

Останавливаюсь на мгновение, чтобы отдышаться и повторить себе это еще несколько раз.

Я не стану бездушным каштоуном с каменным сердцем.

Осталось последнее испытание.

Я выхожу на Скалу Раскола, где меня ждет Кострис. Ночной морской воздух освежает, вплоть до головокружения.

Костриса окружают выходящие из другого конца туннеля остальные сильнейшие и кадеты. Кроме парня с родохрозитной маской. Даже не хочу думать, чем тот сейчас занимается.

На лице обсидианника появляется мерзкая усмешка. Либо он ждал, что я доберусь до финального испытания и жаждал собственноручно причинить мне боль. Либо у него имеется замысел, как помешать успешно закончить Ночь Раскола. Может, и то и другое.

Близняшки аметистницы выходят, придерживая друг дружку и похрамывая. Понятия не имею, что именно на них так повлияло. Они подходят к Кострису и что-то говорят.

— Есть особое правило, запрещающее кадетам использовать оружие во время Ночи Раскола. – сообщает Кострис стальным голосом.

— Вы могли сказать мне об этом раньше. – огрызаюсь я.

Его губы расплываются в улыбке.

— Обыщите ее. – Приказывает он двум кадетам в тряпичных масках.

Меня подхватывают за руки, а я даже не нахожу в себе сил, чтобы сопротивляться.

Руки кадетов безжалостно обшаривают меня. Они не церемонятся – дергают, щупают, заставляют поднимать руки, разворачиваться. Один из них с особым усердием проверяет карманы моей формы, выворачивая их наизнанку. Второй бесцеремонно ощупывает ноги, поднимаясь от щиколоток к бедрам.

Щеки горят от унижения. Внутри все кипит, но я стискиваю зубы и молчу. Не доставлю им удовольствия видеть, как я ломаюсь. Или, что я уже сломана, едва не потеряв свой рассудок.

Кострис наблюдает за этим представлением с нескрываемым удовольствием. Его глаза поблескивают из-под маски, а губы растянуты в самодовольной ухмылке.

— Ничего, – докладывает наконец один из кадетов, отступая.

— Проверьте еще раз, – командует Кострис, не сводя с меня глаз.

Я вскидываю голову, встречаясь с ним взглядом. Внутри все сжимается от злости.

Если они ищут гематитовый стержень, то вряд ли его найдут – он уже давно растворился в моей крови. Они могут обыскивать меня хоть целую ночь – не найдут ничего.

— Говорю же, чисто. – повторяет кадет после повторного обыска.