Книга Арахнид, страница 75 – И. В. Офелия

Слезы Матери были полны скорби, но подавляющая, едкая нота адреналина в них едва не пробудила мои собственные инстинкты. Ее дрожь исходила не от горя, не от рыданий – ее тело сражалось с непреодолимым пониманием, что в этой комнате находится нечто, способное убить нас, не пошевелив и пальцем.

Алина замерла посреди этого хаоса, недвижимая, а после оторвала взгляд от бесформенной груды, что была когда-то мужчиной. И посмотрела прямо на меня.

Ее девочки не разбежались, не впали в панику при столь чудовищном зрелище.

В ее глазах мне хотелось увидеть ярость. Я надеялся, что она закричит на меня, станет осыпать бранью, как делала это прежде. Учитывая произошедшее, я бы принял даже ее самодовольную усмешку – самый минимум.

Но нет. Она лишь молча покачала головой и вышла из особняка, а ее девочки четким строем, без единого сказанного слова, последовали за ней.

В груди у меня что-то горело, и это был не алкоголь. Возможно, ревность к их фанатичной преданности. Но коренилась ли она в силе? Или страхе? Или и в том, и в другом? Порой мне казалось, что ее притягательность – в красоте и неуловимости. Но откровение, которое должно было посетить меня раньше, заключалось в другом. В ее ужасности. Первозданном, но обузданном кошмаре. В том огне, которого я жаждал – в котором нуждался. Обладать тем, что повергает богов на колени – или, вернее, обращает их в прах, – это и есть высший уровень заигрывания со смертью.

Я скользнул взглядом к Люке. Он застыл, бледный, с легкой, но предательской дрожью в пальцах – некогда незыблемый мужчина, сломленный картиной того, что могло случиться с ним все те годы назад.

О произошедшем прошлой ночью говорить было нечего. Но вся тяжесть того зрелища осела в костях с утра. Мир стал другим – сдвинулся. Воздух сгустился. Сердцебиение отдавалось назойливым, неудобным гулом. Я слишком ясно чувствовал, как кровь толчками бежит по венам запястий, как пульсирует в виске, как отзывается даже в нервном подрагивании моего уцелевшего глаза.

Рука дрогнула, пока я вводил иглу сквозь кожу пациента. Затем я затянул узлы, зашивая рваные края раны на предплечье.

— Можете идти. Держите в чистоте, пока не покроется струпом. Швы отойдут сами, – выдавил я, поднимаясь, и взгляд сам потянулся к Эдит.

Она была занята другим пациентом – неподвижной, болезненной на вид женщиной в больничной сорочке. Синий платок оттягивал волосы от ее влажного, бледного лица.

Эдит что-то сосредоточенно поправляла, ее тело слегка сгорбилось, как будто она пыталась это скрыть. Я подошел и заглянул ей через плечо.

— Что ты делаешь?

— Запасы яда на исходе. Я собиралась использовать свой собственный. – Она развернулась, показывая мне стеклянный сосуд, горлышко которого было обтянуто марлей. – Или, может, пожертвуешь немного своего?

— От меня будет мало толку.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня низкая ядовитость.

— И как же ты кормишься в таком случае? Разве это не вредит твоим Гостям?

— Через позвоночник. Концентрации как раз хватает, чтобы вызвать локальный паралич. Да и спинномозговая жидкость, признаться, не лишена определенного шарма.

Эдит, не отрываясь от пациента, посматривала на меня краем глаза. Ее нос слегка сморщился – явный знак того, что мой ответ ее не убедил.