Книга Арахнид, страница 125 – И. В. Офелия

— Нет.

Руки Эдит сжались в кулаки – она не могла справиться с разочарованием и не знала, как возразить Фиби. Остальные девушки прятали самодовольные усмешки, делая вид, будто не слушают.

— Эдит, иди сюда. – Я похлопал себя по ноге, приглашая сесть. – Дай я посмотрю. Кажется, у меня где-то было припрятано кое-что.

Остальные подняли глаза, когда я сделал этот жест, и стали переводить взгляды с меня на робкую блондинку. Эдит, кажется, удивилась не меньше, если не больше остальных. Фиби сверлила меня взглядом, впиваясь иглой в ткань с особой силой.

Мешаю твоей игре во власть? Забавно.

Эдит робко приблизилась и села ко мне на колено. Я потянулся к ней.

— Открой рот. – Я взял ее лицо в ладони, запрокидывая его назад.

Когда она открыла рот, ее клыки выдвинулись вперед, но один из них дрожал, будто ему требовалось невероятное усилие, чтобы оставаться снаружи. Вокруг десны виднелось небольшое воспаление – как раз в том месте, которое отвечает за выдвижение клыка.

— Похоже, ты их перенапрягла. – Я большим пальцем приподнял ее губу с нужной стороны. – Болит?

Она кивнула.

— В моей комнате, в ванной, есть лауданум, – сказал я.

Когда мой взгляд вернулся к Фиби, она замерла с иглой в руках.

Эдит кивнула, поднялась, неловко одергивая юбку, и выпорхнула из комнаты, словно канарейка, выпущенная из клетки.

Я усмехнулся, глядя на Фиби.

— Что? Просто помогаю.

— Не смей подрывать мой авторитет.

— Ты еще совсем «зеленая», и сама это знаешь.

Фиби фыркнула, недоверчиво качая головой.

— Как я уже говорил, безответные чувства творят страшные вещи. Они делают отвратительными даже самых прекрасных из нас. – Я взял свою книгу. – Мне пора спать. Хорошей вам ночи, леди.

Сам не знаю почему, но подшучивать над Фиби было забавно. Такая гордая женщина, а колючек в ней – как у дикобраза. Ревность ей удивительно шла. Еще немного – и, клянусь, она позеленела бы.

Когда я вышел из комнаты, желудок сжало, а стены поплыли перед глазами. Волна головокружения накрыла меня быстрее, чем если бы я осушил кувшин самогона – словно пытаешься идти сквозь сон. Я медленно побрел вверх по лестнице, по коридору и до самой своей комнаты в конце. Она стояла особняком от всех жилых помещений. Я никого не виню, но в этой изоляции была какая-то ироничная тоска – слышать смех и голоса издалека, словно они тихо поддразнивали меня.

В углу комнаты, в кресле, сидела Эдит, вертя в руках пузырек с темной жидкостью.

— Помогло? – пробормотал я, швырнув книгу на столик.

— Я знаю, у тебя доброе сердце… – начала Эдит. В ответ я лишь хищно усмехнулся. – Но нельзя так оскорблять ее. При всех, – закончила она, поднимая на меня глаза.

— Она вела себя отвратительно. – Я подошел к ней. – Как иначе они поймут, что нельзя безнаказанно говорить что попало?

— Это усложняет мое положение. Вдесятеро. – Эдит посмотрела на меня, нахмурив брови.

— Станет только хуже, прежде чем станет лучше…

— Люка! – оборвала она меня.

Слова застряли у меня в горле от такой резкости. Эдит и я страдали от одного и того же одиночества, хотя, думаю, сейчас ей приходилось немного легче, чем мне. Хотя бы потому, что ей не запрещали питаться, даже если с остальными у нее были нелады. Подозреваю, именно поэтому Алина и стала ее донором.

Сейчас Эдит стояла, выпрямившись, с надменным видом и суровой складкой у губ. Но даже за этой уверенной маской я видел, как пульсирует жилка у нее на виске, какое у нее поверхностное дыхание. Страх бесстыден в своей откровенности.