Книга Зима, любовь, экстрим и хаски, страница 11 – Женя Онегина

У Артемия разбегаются глаза. Взгляд его мечется от одного блюда к другому, пока не останавливается на колбасках. Он берет сразу две, аккуратно отрезает небольшой кусок и кладет его в рот.

— Оленина, – подсказывает Костя. – У меня свои поставщики.

Артемий немедленно поворачивается к нему, но задать вопрос не успевает. Вмешиваюсь я.

— Артемий теперь отвечает за кухню, – говорю я, и гомон за столом разом смолкает. – Через месяц мы должны быть готовы принять рекламный тур. Приглашения я уже разослал. С приездом гостей кухня заработает в полную силу. А пока Тема будет ставить опыты на нас с вами.

Воцаряется тишина.

Я как ни в чем не бывало говорю о будущем “Медвежьего угла”, а у самого под столом трясутся коленки. Зоя хмурится. Костя и Алена быстро обмениваются многозначительными взглядами.

— Ребят, мы справимся, – голос внезапно срывается, но я продолжаю говорить. – Я хочу, чтобы “Медвежий угол” стал тем местом, куда люди захотят возвращаться снова и снова.

— Тогда за “Медвежий угол”! – произносит Зоя и поднимает бокал.

Как по команде, все оживают. Звенит посуда. Костя гремит:

— За “Медвежий угол”!

Все повторяют за ним тост.

Я делаю осторожный глоток вина, перед глазами все плывет, тело больше меня не слушается, и я проваливаюсь в темноту.

Зоя

Царевич непременно свалился бы под стол, если бы его не поддержал Артемий. Я так и не успела ничего еще толком понять, а Алена уже оказалась рядом с парнем. Коснулась покрытого испариной лба рукой, недовольно поцокала языком и вынесла вердикт:

— Жар у него. Тема, давно он такой?

— С утра точно, – ответил Гуреев. – Мы на старой дороге оказались, потому что срезать хотели. Он совсем зеленый был.

— И какая температура?

— Не мерили. Но трясло его. Весь день трясло. Хотя он и скрывал.

Трясло его… Меньше надо в летних кедах по лесам шастать!

— Так, надо его привести в чувство, а потом уложить в постель, – пробасил Костя.

А мне безумно хотелось позвонить маме и спросить, что делать. Она точно знала. Хотя Царевич вроде бы не хомячок.

Артемий слегка похлопал друга по щекам. Тот распахнул глаза, ничего не понимая, и снова закрыл. Вот к чему парню такие ресницы? Длинные, густые, темные. Как у девчонки!

Вообще Царевич был хорош. Высокий, стройный, гибкий. Настоящий атлет. Таких рисовали древние греки. Или лепили, не помню. Четко очерченные скулы, прямой нос с небольшой горбинкой, тонкие, упрямо поджатые даже в беспамятстве губы. Очень бледный. Волосы светлые. Но не такие ангельские кудри, как у Оленевых, а скорее пепельного оттенка.

Тем временем Костя, не церемонясь, вылил ему на голову стакан воды. Подействовало сразу. Царевич закашлялся, зафыркал и попытался сесть. Но у него ничего не вышло.

— Так, брат! – пророкотал Костя. – Сейчас опираешься на меня и осторожно встаешь на ножки. И мы с тобой идем в постельку. Алена принесет чаю и жаропонижающее.

Царевич заторможено кивнул. Буров легко подхватил его под мышки и поднял, придерживая за плечи.

Артемий пошел вперед. Алена набросила поверх платья куртку, обернулась, пожав плечами, сделала большие глаза и побежала следом.

— Ну ни фига себе! – хором выдали двойняшки.

— Заболел, с кем не бывает, – произнесла Оля и зевнула. – Мне его жалко, ребят. Видно же, что не просто так тут оказался.