Книга Цветок печали и любви, страница 92 – Дарья Симонова

Однажды Леночкина тетя увидела сон. О, да, опять про сны! Но фишка в том, что это был сон вещий. Задолго до Митиного знакомства с Леной тетя увидела ее в компании высокого длинноволосого парня. До их знакомства в баре «Массолит», где был джем, Митя играл, а потом они там долго сидели, а потом Митя пошел провожать ее к метро и перепрыгнул через скамейку. У них «ничего не было» – и было всё… Она ему связала дивный длинный шарф, ведь он всегда, даже в холодище, носился нараспашку. Она звонила и проверяла, чтобы он вовремя засыпал, когда у него была бессонница. Он всегда открывал перед ней двери, хотя она сторонница смехотворного равноправия, но он с легким напором подталкивал ее вперед, презрев идеологию… И все эти детали с обертонами мягко и настойчиво разворачивают меня к вере, что где-то сейчас – из прошлого в неведомую еще ветку будущего – плавно перетекает картинка, где Митя приехал к Леночке и помогает ей резать яблоки для шарлотки. А в это время домой приходит ее мама и озадаченно разглядывает в прихожей его рыжие ботинки 48-го размера.

…Он нам снится, чтобы мы продолжались. Чтобы воплощались и не бросали задуманное на полпути. А кто-то его присутствие чувствует наяву. Одна моя добрая знакомая или, пожалуй, родственная душа порой делится со мной этим сокровенным переживанием, и мы обе верим, что Митя хранит ее сына. Что ж, это очередное вторжение в область недоказуемого и неопровергаемого. И самого интересного. Разве можно жить без тайны?

— Явсю жизнь строю небоскреб из детских кубиков, понимаешь?! Это и есть принцип вечной жизни. Ты не представляешь, с какой ясностью я вчера увидела – хотя и только на миг, – что мы будем жить снова. Будем жить, потому что Дитя вселенной строит и строит эту башню, она рушится, он начинает снова, и это процесс просто не может закончиться… И в каждом из нас живет это бесконечно рождающееся Дитя, этот перпетуум-мобиле…

Энн вещала. «Бубенцы Черчилля» переплюнут любое Би-би-си. Энн – лучший радиожурналист из тех, кого я знаю. Точнее, она и Лев Гольдштейн. Оба когда-то работали на радио «Открытый город». Почему я вспомнила Льва? Наверное, потому, что он мой личный пророк, который в 1990 году назвал мои 18-летние журналистские опусы литературщиной. Он сказал это с мягкой вдумчивой иронией, благодаря чему я неожиданно поверила в себя. И вот теперь я хочу, чтобы Энн тоже поверила в себя, потому что за годы бездействия она свою уверенность подрастеряла. Но понемногу она возвращается к себе прежней, к умению воплощать, размашисто и спонтанно. Я слушала ее и вспоминала, – вот они, неожиданные сближения! – как она в юности одновременно мечтала играть на саксе и стать богословом. Очень похоже на Энн – смешать, но не взбалтывать. Но если вспомнить об истоках, то не так уж ее чаяния несовместимы, ведь джаз родился из обращения к Богу, и что такое импровизация, как не моментальное соавторство с ним? «Джаз – это метафора жизни», – говорит Сидни Чемберс, викарий из фильма «Гранчестер».

Сегодня мне хотелось всех осчастливить, всех поблагодарить и благословить на великие свершения, хотя я не духовное лицо, и у меня нет филькиной грамоты о том, что я пастор, викарий или хотя бы псаломщик. Просто выдался необычно милосердный день. Не больно – и уже радость. И кажется, теперь я могу попытаться заступиться за искусство и вернуть кровь героическому соловью Уайльда, птичке певчей. Я же так и не ответила Энн про Антона Палыча и Лику Мизинову. Их отношения невозможны для однозначных толкований, и о них продолжают дискутировать. Но ведь это же прекрасно! Благодаря Чехову история сохранила и Лику, и ее малышку, и еще много чудных в своей неповторимости людей, и лучше размышлять и спорить о них, чем стремительно деградировать на злобу дня.