Книга Ловелас. Том 3, страница 102 – Илья Взоров

Я смотрел на Эстер, на тонкий шёлк чулок и на подрагивающие руки, которые она сложила на колене, — и понимал одну простую вещь.

Дожимать её сейчас — значит все-равно проиграть.

— Кит, поверь, про редакционное задание отец не знает — залепетала девушка — Я вообще считаю, что это ваша стычка — глупость несусветная!

— Верю, верю — отмахнулся я

— Я не шпионка!

— Давай так, Эстер, — я откинулся в кресле и улыбнулся уже совсем по-другому, без агрессии, искренне. — У нас с тобой не задался первый раунд. Ты пришла, я сразу полез в оборону, ты — в наступление, и теперь мы оба сидим напряжённые, как два кота на одном заборе. Это никудышная фактура для статьи. Давай возьмём паузу. Стартанём с чистого листа.

— А с чего именно стартанём? — она поправила подол на коленях

— С экскурсии. Я тебе покажу «Ловелас». Просто — посмотри, как мы тут живём. А вопросы — потом, когда ты решишь, что уже понимаешь, что видишь.

Эстер медленно кивнула. И — впервые за весь разговор — её улыбка стала не журналистской, а человеческой.

— Принято, Кит. Пошли на экскурсию! Мечтаю увидеть твой знаменитый 4-й этаж с зайками

— Нет, сначала начнем с чего попроще.

Я встал, подал ей руку. Девушка достала из сумочки блокнот, ручку.

Мы спустились по главной лестнице в центральный холл — тот самый, отделанный мрамором, с высоченными потолками и панорамными окнами на бульвар Уилшир.

Эстер на секунду остановилась на середине пролёта. Окинула взглядом всё разом — ёлку под потолок в дальнем углу у ресепшен, рождественский стенд «Ловеласа» с золочёной надписью, гирлянды, обвившие колонны. Я наблюдал за ней. Журналистка молчала секунд пять, и эти пять секунд были для меня дороже любого комплимента. Если посетитель замолкает в холле «Ловеласа» — значит, мы всё сделали правильно.

— Ого, — наконец сказала она. — Кит. Это не офис. Это сцена.

— А мы и есть сцена.

Ее ручка, я заметил, уже что-то черкнула в блокноте.

Мы подошли к ёлке. Двенадцать футов высотой, искусственная, но с большими еловыми лапами по бока. Под ней — гора подарков. Не муляжей, а настоящих, в фирменных коробках цвета слоновой кости с тёмно-бордовой лентой и круглой золотой печатью «LV», стилизованной под старинную монограмму.

— Что дарим? — Эстер тут же остановилась, держа карандашик наготове. — Какие там подарки?

— Сувениры для гостей вечеринки. Каждому, кто сегодня войдёт, на выходе вручат коробку.

— Что за вечеринка?

— Рождественская. Считай ты приглашена. Будут Мэрлин, Брандо и еще ряд звезд…

— Ого! — Эстер впечатлилася — А можно посмотреть подарки? Есть незапечатанные?

— Бери любой. Ты теперь тоже гость вечеринки, тебе полагается.

Она присела — изящно, с ровной спиной — и взяла верхнюю коробку. Стала аккуратно развязывать бордовую ленту, с тем особым вниманием, с которым красивые женщины разворачивают красивые вещи.

И появилась Китти.

Тёмно-зелёное платье, медные локоны, в руке — папка. Увидела нас, остановилась. Перевела взгляд на Эстер. Потом на меня. Потом снова на Эстер. Лицо у Китти умело становиться непроницаемым ровно тогда, когда внутри у неё бушует ураган. Сейчас оно было непроницаемым.

— Мистер Миллер, — сказала она ровно. — Извините, что прерываю. Надо подписать пару бумаг.

— Давай

Следом сверху, не торопясь, спустилась Полли. И тоже с тем выражением лица, с которым польские еврейки оценивают новых женщин в жизни тех, за кого они отвечают. Да они сговорились?