Книга Вечные Пески. Том 7, страница 44 – Лео Сухов

К тому же, на борту почти не было условий для жизни. Люди спали на открытой палубе или в тесных помещениях, переоборудованных из рыбных трюмов. А ещё здесь сильно пахло рыбой, как ни забивай этот запах. Её годами тут возили, поэтому рыбный дух въелся в доски намертво. Впрочем, несмотря на недостатки, каждое такое судно могло взять на борт сколько-то людей и скотины. Моих людей на такие суда не грузили, хватило и более крупных кораблей. А вот скотина могла и потерпеть рыбные запахи.

Лёгкие суда — одномачтовые лодки и небольшие парусники — тоже входили во флот. В шторм им пришлось бы туго, поэтому их старались не перегружать, да и ценные припасы на них не возили. Но пока озеро было спокойным, и Бруш заверил: даже если начнётся волнение, кораблики выдержат.

Впрочем, я и не волновался по этому поводу. Ни моих людей, ни грузов, ни нашей скотины на таких лодках не было. Эти судёнышки, скорее, выполняли тут роль связных, чтобы перебрасывать припасы и людей между крупными кораблями.

Я вернулся на борт флагмана уже в сумерках. Поднявшись на кормовую надстройку, понаблюдал, как за кормой исчезают наконец-то вдали башни гавани. Флот растянулся по озеру, двигаясь широкой колонной. Ветер пока не наполнял паруса, как следует, и корабли ползли едва-едва. Но, главное, ползли, а это уже кое-что.

Первые три дня плавания выдались паршивыми. Юго-восточный ветер, тот самый, что не давал флагману покинуть гавань, теперь, как говорили матросы, «задувал в левую скулу» — то есть почти поперёк курса. Паруса наполнялись вяло, корабли шли малым ходом, а качка, пусть и несильная, чувствовалась даже на крупных судах. Бруш злился, рычал на матросов, но поделать ничего не мог. Ветер есть ветер.

На второй день поднялась волна. Это, конечно, ещё был не шторм. Погода стояла ясная и солнечная. Просто озеро показало, что оно огромное и умеет злиться. Корабли закачало сильнее, и вот тут-то произошло то, чего я боялся с самого начала. Людей стало укачивать.

Первыми сдали илосцы. К вечеру второго дня половина лежала пластом. Лица были цвета подсохшей, но не растерявшей зелень травы, а у некоторых — просто белые, как мел. К утру третьего дня к нашим страдальцам присоединились приозёрцы. Даже кочевники, всю жизнь трясшиеся в сёдлах и телегах, ощущали себя как-то неладно.

Некоторых рвало за борт, другие просто сидели, привалившись спинами к переборкам, и невидяще смотрели перед собой. Кого-то бил озноб, кого-то охватывала слабость, кого-то тошнило, а у кого-то постоянно кружилась голова.

Я чувствовал себя немногим лучше. В прошлой жизни меня иногда и в транспорте укачивало. Да и в этой жизни не повезло. Возможно, причины были в моём страхе, личном и глубоко спрятанном. Зато симптомы ощущались вполне реальными.

Голова кружилась, к горлу подкатывал противный ком, а перед глазами всё плыло, стоило опустить взгляд с горизонта. Я скрывал это, как мог. Не показывал виду, что меня мутит. Держался прямо, дышал ровно, говорил мало. Никто не должен был видеть, что воеводу выворачивает наизнанку от простой качки.

Авторитет — штука хрупкая, на самом деле. Нарабатывается долго, теряется быстро, восстанавливается тяжело. Каждая мелочь способна его пошатнуть, а без авторитета сложно управлять огромным отрядом в несколько тысяч человек.