Книга И мы сгорим, страница 68 – Александра Рау

Доля везения в том, что он оказался именно в «Игнис», определенно была, но его шансы попасть туда с самого начала были выше, чем у других, – родственные связи открывают многие двери. И пусть никто не знал о том, почему его приняли в академию, Рен всегда ощущал вину и осуждающие взгляды, липнущие к спине и затылку. Потому что он мог занять место кого-то, кого обучение здесь спасло бы.

По просьбе Хьюза снова зайдя к медсестре, Рен получил заживляющую мазь и отправился к себе, где обмазался ей с головы до пят. Мазь приятно холодила. Для пущего эффекта Рен приоткрыл окно и стоял около него, пока тело не начала сотрясать мелкая дрожь. Чтобы умыться перед сном, он намеренно прошел мимо раковины и включил воду в ванной, избегая своего отражения.

Рена не пугала боль. Он был к ней весьма терпим, а потому легче других переносил изнурительные тренировки, даже когда мышцы молили о пощаде. Снаружи он всегда оставался холоден, уверен в себе, остер на язык. Но внутри… внутри он весь был средоточием боли. Клубком ниток, в который со всех сторон воткнуты иглы. И он привык с этим жить: научился глушить неприятные ощущения, строить стены между собой и людьми, в которых не уверен, оброс броней. Но сначала слабое место в нем нашла Наоми, а теперь и детектив Сондерман ударил аккурат между железных пластин. Он задавал ему вопросы, а Рен… выбирал кулак и дубинку, лишь бы не отвечать. Сондерман оказался неплохим психологом – только использовал анализ, чтобы калечить других, а не лечить.

Телефон издал короткий звук. Рен, к тому моменту почти заснувший, подумал, что Наоми уже обзавелась телефоном, и открыл глаза, чтобы взглянуть на экран. Увиденное не было сообщением – скорее, системным уведомлением, вылезшим посреди экрана.

Руководство академии «Игнис» сообщает, что завтра на футбольном поле пройдет церемония прощания с Альбертом Митти, Скоттом Уиллоу и миссис Оливией Ротфор. Занятия отменены. Просьба быть на поле к 11:00.

Утром Рен решил, что ему это приснилось, но уведомление снова вылезло, едва он включил экран телефона.

Придя на поле где-то в половине одиннадцатого, Рен обнаружил, что ему попросту негде встать. Точнее, есть, но в пятнадцатом ряду, где-то за толпой десятилеток, которые даже не пытались делать вид, будто пришли почтить память погибших. Найти скорбящих или хотя бы выказывающих уважение в целом было сложно – большинство пришло просто потому, что это выбивалось из привычной рутины. Всех ожидаемо достали однообразные будни на закрытой территории, где все лица знакомы, реплики заучены, а кампус изучен настолько, что ходить по нему можно с закрытыми глазами. Все, что менялось и могло удивить, – это закаты, которые, казалось, не повторялись никогда и неизменно собирали толпы созерцателей на трибунах и лужайках.

Смерти всегда здорово развлекали зевак.

Рен не стал искать Пэйдж, Ларса или Наоми; натянул на голову капюшон, поправил очки и подошел ближе к выходу с поля – там стояли ограждения, создающие коридор для похоронной процессии. Зрителей, чтобы избежать столпотворения и нарушений порядка, сдерживали такие же.

Первым был гроб Альберта, вторым – Скотта. Нести их обоих пришлось сразу восьми военным, хотя обычно для этого хватало шести человек. Из расположенных повсюду динамиков звучала нагнетающая мелодия, от которой кровь стыла в жилах, и Рен несколько раз повел плечами, прогоняя предательские мурашки. Ни к одному, ни к другому почившему теплых чувств Рен не испытывал. Совсем. И все же их гибель виделась ему трагедией, которую почти все зря не воспринимали всерьез.