Книга Мама, страница 34 – Алина Дягилева

Муж, конечно, помогал, как мог. В выходные он носил дочь на руках по комнатам, или лежал с ней на кровати, пока Лина была в ванной или готовила обед. В будние дни, когда он возвращался вечером с работы, он помогал купать дочь и даже сам менял подгузники. По ночам же Алекс спал как убитый и никакой детский плач не мог разбудить его. Впрочем, Лина старалась не доводить до плача, она просыпалась при первых шевелениях дочери и успевала взять ее на руки еще до того, как та заплачет. Она никогда не будила мужа, чтобы попросить о помощи. Во-первых, ему нужно было утром рано вставать на работу. Во-вторых, он, в любом случае, не мог покормить дочь грудью. Поэтому все ночи Алекс спал, в то время как Лина со слипающимися глазами носила дочь по квартире, пока та не уснет после кормления.

Иногда у нее был соблазн взять Нику с собой в кровать, но она очень боялась, что во сне или она, или муж просто задавят ее. Она читала о таких случаях, об этом предупреждали врачи в роддоме и детской больнице. Поэтому, даже не смотря на страшную усталость, она укачивала ребенка, пока та не засыпала, а потом осторожно клала ее в детскую кроватку. Часто дочь просыпалась в момент перекладывания, и все начиналось заново: покормить – укачать – положить. В самые плохие ночи цикл мог повторяться по 3–4 раза. Чтобы через час начаться вновь.

Лина тряхнула головой и резко открыла глаза. Она уснула. Взглянув на дочь, она увидела, что та уже отвалилась от груди и спит. Рот приоткрыт, по подбородку стекает струйка молока, раздается тихое сопение. Ее голова лежала на руке Лины. Лина в очередной раз попыталась сделать мучительный выбор – остаться лежать и попробовать поспать вместе с дочерью или попытаться высвободить руку и встать с кровати, не разбудив ее, чтобы все же выпить чаю и позавтракать. Минут пять она разрывалась, потом, наконец, все же решила встать. Осторожно, словно сапер на минном поле, по одному миллиметру в минуту она стала вытаскивать руку из-под головы дочери. Затем так же медленно она сначала села, а потом встала с кровати. Осторожно обошла скрипучую доску. Пошла к двери. Еще пять шагов. Четыре. Три. Два.

Громкий плач. Лина замерла, одна нога занесена над полом. Полшага до свободы. До получасового сидения на кухне без мыслей, прерываемым только на то, чтобы послушать, дышит ли дочь. До свободы, которой не суждено сбыться. Лина повернулась и пошла обратно к кровати. Остановилась над дочерью. Дочь орала. Лицо было красное, глаза зажмурены, покраснели даже уши. Лина не могла заставить себя взять ее на руки. Казалось, если она возьмет ее на руки, то тут же бросит, как раскаленную сковородку. Лина представила, как она швыряет дочь на пол. Как ее мягкое тельце приземляется на ламинат. На ту самую скрипучую доску. Как ее голова с глухим стуком ударяется об пол. Лина представила, как дочь в недоумении замолкает на долю секунды и открывает глаза, чтобы посмотреть, что же произошло, а потом разражается новым, еще более сильным криком. От этой мысли Лине стало так страшно, что она выбежала из комнаты.

Она закрыла дверь спальни, чтобы не слышать крик дочери, но его, конечно, все равно было слышно. Лина села на пол в коридоре, зажала уши ладонями и зажмурилась, но крик было слышно все равно. Казалось, его должно было быть слышно во всем доме. По всей улице. Во всем городе. По всей земле. Лине хотелось не просто выбежать из комнаты. Ей хотелось выбежать из квартиры, из подъезда и бежать, не останавливаясь. Бежать, бежать, бежать, не разбирая дороги, на край земли. Чтобы только не слышать этот крик.