Книга Кот в пальто, страница 32 – Евгения Малинкина

Даша тяжело вздохнула, её словно придавило облаком, которое только недавно укачивало и обнимало.

«Мать повесилась на ремне в прихожей. Её нашла сестра и сидела у её ног, пока я не вернулся домой. Я ненавидел отца за то, что он сделал с матерью. Я ненавидел мать за то, что она оставила нас с сестрой одних. За то, что сделалось с сестрой. Сестра повредилась рассудком. Больше не осталось ничего: ни любви, ни жизни. Я желал смерти отцу и винил во всём его. Это желание прожигало моё сердце. И когда отец погиб в случайной уличной драке спустя две недели после смерти матери, я почувствовал, что причастен к его смерти. Словно это я убил его. Потеря родителей тяжким грузом легла на мои плечи. Сестру вскоре определили в лечебницу для умалишённых. Невозможно было даже дышать, а нужно было учиться и работать. И я работал и учился. Скоропостижная смерть сестры окончательно ожесточила моё сердце».

Даше было всё труднее дышать.

«Лишаясь любви, мы лишаемся защиты. Но что делать, если сердце ожесточается и не верит в уместность существования любви, и ты вынужден жить по инерции? Жить по правилам жизни, не соблюдая главного правила – любить. Жить, не подпуская себя к боли, потому что любовь – это всегда боль, какой бы сладкой она ни казалась. Там, где любовь, там страх потери. И я жил, без эмоций, не подпуская никого к своему сердцу, потому что боялся боли. Жил, как нужно, как принято. Без любви, будто без души. Ещё до войны я женился на прекрасной женщине, которая родила мне сына Алексея. Я боялся прикипеть к ним душой, слишком больно было бы снова терять, словно окоченел, не хотел вскрывать панцирь, чтобы не чувствовать боли. Я не чувствовал боли, а близкие не чувствовали моей любви».

Даша чувствовала смертельную усталость. Ей хотелось скорее прекратить этот непонятный разговор. Она попыталась шевелить рукой, но не могла.

«По выходным я часто уходил из дому, засиживался у приятелей. Не желая проводить время с семьёй, отстраняясь от них. 22 июня 1941 года я вернулся домой под утро. Жена и сын спали. Я лёг, но постучал дворник и сказал закрыть окна, будет учебная тревога. Такое случалось часто, и в этом не было ничего особенного. Никто и предположить не мог, что это начало беды. Утром жена задумала ехать с сыном на Карельский перешеек, а я собрался и ушёл в театр на дневное представление. Там, в полдень, рядом с театром, я и услышал звучащие из громкоговорителя слова Молотова.

Часть людей в военной форме сразу стали уходить. Во время действия в зрительный зал вбегали вестовые из воинских частей и вызывали командиров в часть. Бесконечные крики вестовых мешали слушать. Артисты на сцене вели себя так, как будто в зале ничего не происходит. Играли пьесу, и всё. К концу постановки пьесы в зале практически никого не было.

Поздно вечером возвратилась с дачи жена. Не успела открыть дверь, как с порога сказала: „Война, поезда не ходят, мы долго шли пешком“. Села за стол и расплакалась.

На работе меня зачислили в команду местной противовоздушной обороны, выдали противогаз и назначили пост на углу Биржевой линии и Биржевого переулка. Домой не отпускали. По ночам я дежурил на каком-нибудь посту, а днём копал траншеи. Нами руководил военный. Мы вскопали Биржевую линию, площадь перед институтом, линию Менделеева, Таможенный переулок. Грунт в этих местах насыпной, в основном состоит из битых черепков, битого кирпича и прочего. Копать очень трудно, но, несмотря на это, мы накопали много траншей. За нами шли плотники, они заделывали стенки досками и строили перекрытие от осколков – бомбоубежище.