Книга Волчьей тропой, страница 66 – Александр Тамоников

— Но остальные? Те, кто не был коммунистом? Учителя, врачи, инженеры. Они что, поверили в арийскую расу?

Отто поднял на нее глаза, и Майя увидела, сколько в них боли, сколько усталости в этом еще не старом человеке. Немец снова заговорил:

— Знаешь, что сказал мне мой дядя, лютеранский пастор, в 1935-м? Он сказал: «Отто, они дают работу. Они строят автобаны. У моего сына теперь есть форма, он снова мужчина в доме». Вот как это работает, Майя. Не идеология — достоинство. Когда тебя десять лет унижают, а потом приходит кто-то и кричит: «Ты — великий! Встань!» — ты встанешь. Даже если этот кто-то — психопат. Ты закрываешь глаза на то, что он бьет соседа, потому тебе дали надежду.

Отто помолчал, поглаживая ноющую щиколотку, потом достал из кармана сигареты, закурил и продолжил:

— Потом пришел 1939 год. Победа над Польшей за два месяца — это опьянило всех. Когда танки идут не на тебя, а от тебя, кажется, что ты прав. А вера в исключительность… это самый легкий наркотик. Она не требует труда. Не нужно учить детей, растить хлеб, строить заводы. Достаточно родиться немцем — и ты уже лучше поляка, русского или еврея. А люди устали думать. Нацизм дал им право не думать.

— Но ты же перешел к нам. Значит, думал.

Отто криво улыбнулся.

— Мне негде было спрятаться, когда меня призвали в армию. Я не знаю, на что я надеялся. У меня и в планах сначала не было переходить на вашу сторону. Думал, найду товарищей антифашистов, тогда вместе и решим, как быть. А потом… я видел, как они расстреливали еврейскую семью возле Бреста. Старик, две женщины, девочка с косичкой. И мой сослуживец, с которым мы пили шнапс накануне, плюнул перед выстрелом и сказал: «Раса». Я понял тогда: это не величие. Это животный страх перед тем, что кто-то может оказаться таким же человеком, как ты. И если это право — убивать за происхождение, то я не хочу быть немцем. Я лучше буду Отто, который хромает сейчас у вашего костра и помогает советской контрразведке.

Майя долго смотрела на огонь, как будто не решалась задать этот вопрос. Но потом все же спросила:

— А когда мы победим… что будет с вашим народом, Отто?

Немец пожал плечами:

— Будет стыд. На несколько поколений. И это правильно. Но я надеюсь, что когда-нибудь немецкий ребенок захочет быть учителем или врачом просто потому, что это хорошо. А не потому, что он «исключительный». Исключительность, Майя, всегда оборачивается войной и кострами. Нашими. И вашими. И ничьими больше.

— Знаете, Отто, пережить можно многое, многое вытерпеть, когда все вместе. Вместе и праздновать, и умирать, наверное, легче. Трудно, когда по одному. Знаете, я никому этого не говорила. Стыдилась, что ли. Или боялась, что меня отчислят из разведшколы. Я боюсь остаться одна в трудную минуту. Один на один со страхом смерти.

— Не бойтесь, Майя. — Немец улыбнулся и положил свою ладонь на ее руку. — Обещаю быть рядом с вами всегда в трудную минуту.

…Через два дня вернулись первые две группы — из Кобылина и Шиклова. Громова еще не было, и Завалкаев ушел совещаться в командирскую землянку с Бурмистровым.

Капитан принес карту и расстелил ее на столе. Завалкаев поводил пальцем и уверенно ткнул в точку на северо-восточной окраине городка.

— Вот здесь — пересечение двух улиц. Напротив разрушенная ткацкая фабрика, на другой стороне — несколько сгоревших одноэтажных домов. Там теперь все поросло молодым осинником.