Книга Книга с пустыми страницами, страница 75 – Ольга Ларская

О том, кто сказал: «Люблю» — и это слово стоило шестьсот лет тренировки.

О том, кто мурчит во сне (и отрицает).

О том, кто считает оттенки моего смеха (двадцать шесть на данный момент).

О том, кто снял для меня щит. Не только магический — вокруг острова. Но и тот, внутренний, — вокруг себя. Вокруг своей тысячелетней одинокой души.

И я думаю: стоило ли оно того? Тысяча шестьсот лет одиночества — ради этого? Ради чая на крыльце, и скрипучего пола, и котов, и варенья?

И я знаю ответ. Знаю, потому что чувствую его — через связь, через рёбра, через мост, который соединяет нас, как берега реки.

Нет. Не стоило. Ничто не стоит тысячи шестьсот лет одиночества. Никакой чай. Никакой закат. Никакое «люблю».

Но он ждал. Не потому что стоило. Потому что — не мог иначе. Потому что его рёбра горели моим именем, и каждый вдох был напоминанием, и каждый выдох — ожиданием.

И я пришла. Не потому что обязана. Не потому что связь велела. Потому что — захотела. Потому что книга лежала в моих руках, тёплая и пульсирующая, и его слова расцветали под моими пальцами, и я — не могла не прийти.

Два «не мог». Два «потому что». Два упрямых, безумных, иррациональных решения — его и моё. Одно — длиной в тысячу шестьсот лет. Другое — длиной в несколько дней. Но оба — одинаково важные. Одинаково сумасшедшие. Одинаково правильные.

Потому что любовь — не арифметика. Любовь — не обмен. Не «я ждал тысячу лет, а ты — всего неделю, значит, я люблю больше». Нет. Любовь — не измеряется временем. Любовь измеряется — решением. Каждый день. Каждое утро. Каждый раз, когда ты можешь уйти, и не уходишь. Каждый раз, когда ты можешь отвернуться, и не отворачиваешься.

Каждый четверг.

Вейрен сидит рядом. Смотрит на облака. Его рука — на скамейке, рядом с моей. Не касается. Не держит. Просто — рядом. Как обещание. Как маяк.

Я касаюсь его руки. Кончиками пальцев. Тех самых, которыми два года назад коснулась страницы в секторе Д-17 — и мир расцвёл.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. Серебристо-синие глаза, вертикальный зрачок, который расширяется при виде меня — каждый раз, каждый день, каждое утро, как будто он видит меня впервые. Как будто каждый раз — чудо.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе, — говорит он. И в этом «доброе» — всё. Всё, что он писал тысячу шестьсот лет. Всё, что он не мог сказать шестьсот из них. Всё, что он чувствует — сейчас, здесь, в этом утре, в этом чае, в этих облаках.

Я улыбаюсь.

Двадцать седьмой.

И он — улыбается.

Обеими сторонами. Со складочками. С зубами. С глазами, которые горят — серебром и синевой, и нежностью, и счастьем, и покоем.

И мы сидим. На крыльце. В утреннем свете. На острове, который плывёт по небу. В доме, который он построил для меня тысячу лет назад.

И книга на полке — тёплая.

И пульсирует.

И страницы — впереди.

Пустые.

Ждущие.

Наши.

Однажды ночью я проснулась от света. Не от утреннего — от другого. Тёплого, тёмно-золотого, мерцающего. Свет шёл — от моей руки. Вернее — от запястья. Там, где Вейрен иногда целовал (осторожно, едва касаясь губами, как целуют хрупкие вещи), на коже — светилась точка. Маленькая. Размером с чечевичное зерно. Тёмно-золотая. Мерцающая в такт сердцебиению.