Книга Книга с пустыми страницами, страница 72 – Ольга Ларская

Он однажды сказал — пьяный, грустный, тёплый: «Вейрен. Ты дурак. Благословенный дурак. Ты ждёшь того, кого нет. И знаешь что? Я завидую. Я — потерял. Ты — ещё нет. И пока ты не потерял, пока ты ещё ждёшь — ты живой. Живее, чем я. Живее, чем любой дракон, который нашёл и потерял. Потому что ожидание — это надежда. А надежда — единственное, что старше драконов.»

Тишина. Долгая. В которой я слышала только его сердце, стучащее под моей щекой. Ровно. Глубоко. Тысячелетнее сердце, которое билось, и билось, и билось, и не останавливалось. Ни тогда. Ни теперь.

— Он умер через год, — сказал Вейрен. — Тихо. Во сне. Без вспышки — он был слишком стар. Просто — перестал дышать. Я нашёл его утром. Неподвижного. Холодного. С улыбкой.

Все они умирали с улыбкой. Его мать. Его брат. Как будто смерть для драконов Тихих Сумерек — не конец. А — переход. В другие сумерки. В другую тишину.

— После Алтейра я остался один. Совсем. На всём острове. Двадцать восемь драконов — когда-то. Один — теперь. Остальные — ушли. Кто — на другие острова, кто — в серый сон, кто — в никуда.

Я — остался. Потому что не мог уйти. Потому что имя на рёбрах — горело. Горело и горело. И я знал — если уйду, если перестану ждать, если сдамся — оно потухнет. И тогда — конец. Не смерть. Хуже. Пустота. Та самая «никакость», которой я боялся больше всего.

Я не стал пустым. Я стал — ожиданием. Целиком. Полностью. Без остатка.

И поставил щит. И заснул. И книга — ушла. Сама. Через щит, через потоки, через столетия. Нашла тебя. В секторе Д-17. В четверг.

Потому что чешуя знает.

Чешуя — всегда знает.

Он замолчал.

Я лежала, прижавшись к нему, и чувствовала: он — легче. Не физически. Внутри. Как будто тысяча шестьсот лет невысказанного — вышли. Через слова, через слёзы, через вибрацию голоса в его рёбрах. Вышли — и оставили место. Для чего-то нового. Для чего-то, что ещё не было — но будет.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что рассказал.

Он не ответил. Прижал меня крепче. И замурчал. Тихо. Глубоко. Как тысячелетний мотор, который наконец работает ровно.

И я заснула. Под его мурчание. Под вибрацию стен. Под тепло его рёбер.

И мне снился его сон. Не серый, не каменный. Цветной. Яркий. Тёплый.

Мы летели. Над островами. Над облаками. Над миром. И он смеялся — громко, как Алтейр. И я смеялась — громко, как он. И все острова — слышали. И удивлялись. Потому что дракон Тихих Сумерек — смеётся. Такого не бывало.

Теперь — бывает.

Яблоки созрели к середине второй весны. Не те — маленькие, зелёные, кислые, от которых сводило скулы. Другие. Красные. Крупные. Сладкие — настолько, что, откусив, я замерла с открытым ртом и забыла, как жевать.

Папина обрезка. Папины руки, которые знали деревья лучше, чем люди. Он обрезал — и деревья ответили. Благодарностью. Урожаем. Яблоками, от которых хотелось плакать и петь одновременно.

Вейрен попробовал. Откусил. Жевал. Его лицо — серьёзное, сосредоточенное, как при решении сложной задачи. Потом — его глаза расширились. Зрачки — тоже.

— Это, — сказал он, — вкуснее, чем снежки.

— Снежки не едят.

— Эти яблоки вкуснее, чем если бы снежки ели.

Логика дракона. Безупречная и непостижимая.

Мы собирали урожай три дня. Корзины, которые Тармен привёз (плетёные, лёгкие, пахнущие ивой), заполнялись одна за другой. Яблок было — невероятное количество. Семь деревьев, каждое — увешанное до земли, как новогодние ёлки, только вместо игрушек — красные, блестящие, тугие плоды.