Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 64 – Айлин Лин

— Семь и три четверти…

— Есть семь и три четверти.

Ведомости у механиков были у каждого свои, и работали они по разным углам цеха. Так распорядилась графиня, и Костович, поворчав для порядка, признал её правоту: один снимает цилиндры, другой шатуны, ведомости к вечеру сдаются ему и запираются в сундук, и ни в одной голове, кроме его собственной, нет цельной картины. Обидно для хороших работников, зато спокойно для дела, поскольку времена нынче такие, что спокойствие дороже обид.

Огнеслав Степанович слушал перекличку вполуха. Перед ним на конторке лежали его старые тетради, и всякий раз при взгляде на них настроение его делалось чернее сажи. Семь лет в сыром помещении, где ему пришлось работать, даром не прошли: крайние страницы сопрели, чернила по сырости расплылись лиловыми облаками, а листы с регулировочными таблицами слиплись в единый ком, и при попытке разнять их бумага сходила слоями. Вот таблица подачи керосина по оборотам — половины столбца нет. Вот углы опережения вспышки для холодного и прогретого хода — цифры размыты.

Он тогда, в восемьдесят седьмом, вымерял эти таблицы четыре месяца, по искре и звуку, даже по цвету выхлопа. Моложе был, энергии поболе, чем сейчас, он буквально ночевал у мотора. Если бы его записи не испортила сырость, не пришлось бы делать обмеры, тратить на эту возню драгоценное время, но что есть, с тем и работаем.

Костович отодвинул свои тетради, набил трубку и закурил. Не спеша встал и прошёлся вдоль верстаков, дымя и прикидывая. Покупатели получат мотор, Александра хочет отдать его с поломкой, но… И тут вторая мысль догнала первую, и от неё Огнеслав Степанович засмеялся в голос, так что механики обернулись.

— Работайте, работайте, — весело махнул он рукой.

Сердце его двигателя — не цилиндры и не вал, это всякий кузнец отольёт. Сердце — испаритель. Керосин не бензин, сам гореть не рвётся: его надо прогреть, распылить, провести через лабиринт каналов, где он смешается с воздухом в правильной пропорции. Весь секрет в геометрии этого лабиринта, в перегородках и сечениях, которые он рассчитывал и перепаивал одиннадцать раз. Снаружи — закопчённая медная коробка. Внутри — одиннадцать лет его жизни.

Так вот. Коробок будет две.

Ночью, когда механики ушли на постой, Костович остался в цеху один. Достал листы красной меди и разметил второй испаритель. Сперва хотел сделать просто копию на слабом припое, и практически сразу отбросил эту мысль, не дочертив первого канала. Копия есть копия: попадись она терпеливому человеку, который не станет гнать мотор, а первым делом аккуратно распаяет коробку и обмерит нутро, — и пиши-пропало. Нет, рисковать никак нельзя.

Почесав макушку, рассудил иначе: снаружи двойник повторял старый испаритель до последней заклёпки, до вмятины на боку, которую Костович любовно воспроизвёл молотком. Внутри же всё было «почти так»: перегородки сдвинуты на полдюйма, сечения каналов другие, жиклёры рассверлены щедрее — геометрия разумная на вид, грамотная, такую не стыдно показать инженеру. Только мотор с ней будет пить керосин вдвое и тянуть вполсилы. На короткой приёмке, на малом ходу, этого не увидит никто: на малой тяге керосин прощает многое. А кто вздумает копировать — скопирует пустышку, и год будет ломать голову, отчего снятый до волоска мотор не желает повторяться.