Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 61 – Айлин Лин

— Цыть, Аргал! Свои! — раздалось со двора, и рычание тут же оборвалось.

Аверьян Данилович Шаньгин стоял посреди утоптанного двора — кряжистый, седой как лунь, в распахнутом полушубке, простоволосый на этаком морозе. Вокруг него полукругом сидел молодняк: шесть лохматых зверей, — и не сводил с него полных обожания глаз. Лучшего собачьего заводчика не было от Кяхты до Красноярска: караульных псов шаньгинской выучки купцы ждали по два года и платили, не рядясь. Поодаль курили у крыльца двое из караульной команды: отставной унтер Савватеев, георгиевский кавалер, и охотник Ерёма, бивший белку в глаз с тридцати шагов.

— Здравствуй, Аверьян Данилыч, — Михаил спешился и передал повод подбежавшему парнишке. — Гляжу, школа твоя в полном ходу.

— Здравствуйте, Михаил Константинович, — Шаньгин осмотрел свой полукруг и негромко скомандовал: — Гуляй!

Молодняк брызнул в стороны, а старый Аргал остался лежать у частокола, положив башку на лапы и держа ворота одним глазом.

Мужчины пошли вдоль двора неспешно. Шаньгин говорил, по привычке склоняя к собеседнику правое ухо — левое ему ещё в молодости отбило ружьём на медвежьей охоте.

— Собака вранья не терпит, — говорил он, кивая на псов. — Человека обмануть можно, собаку — никогда. Оттого при карауле она первое дело. Гравий под окнами шаги скажет, колокол людей подымет, а собака чужого учует, когда он ещё за версту умышляет. Эти, — он повёл подбородком на волкодавов, — морозу не боятся, подкупа не знают, брехать зря не приучены. У ворот голос дадут, чтоб хозяин знал, что чужой пришёл. А вот коли кто-то красться будет да через забор полезет, тут уж без голоса, молчком возьмут.

Михаил слушал старика с лёгкой улыбкой на лице, любил Шаньгин рассказывать о своих псах, часто повторялся, но ему всё это было простительно и никто никогда его не перебивал.

— Дела свои завершил? — наконец-то сменил тему Аверьян Данилыч.

— Да, Сибирцеву всё сдал, послезавтра выезжаю.

— Точно насовсем?

— Да, Аверьян Данилыч. Сашенька моя там совсем одна. Буду ей опорой.

Шаньгин одобрительно покивал и замолчал.

— Восемь голов, что сговаривались, готовы? — первым нарушил возникшую тишину Оболенский.

— Готовы. Аргал, сука его и молодняк, какой посмышлёней. Псы в самой поре, дорогу снесут.

— А сам? — Михаил посмотрел на старика. — Поехали со мной, Данилыч. Жалованье положу, какое скажешь, дом при деле. В Петербурге твоя наука нужнее, чем весь тамошний сыск.

Шаньгин усмехнулся в седую бороду и покачал головой.

— Стар я, батюшка, пересаживаться. Дерево в мои годы не перевозят, засохнет. А наука моя с тобой и так поедет, — он кивнул на крыльцо. — Савватеев моей школы, всю её до донышка взял. Он тебе и за псаря, и за караульного начальника. Бери его с семьёй и не сумлевайся.

— Поеду, Михаил Константинович, — отозвался от крыльца Савватеев, который, оказывается, слышал всё превосходно. — После службы всё одно где зимовать.

— Ерёма? — обернулся Михаил.

— Подумаю до вечера, — степенно ответил охотник.

— Поедет, — вполголоса заверил Шаньгин. — Куды ему деваться, вдовому. И Ложкиных бери, братьев: руки золотые, а верность собачья, это я тебе как человек одной ногой в могиле говорю.

— Скажешь тоже, — покачал головой Оболенский, — живи ещё столько же!

— Пф-ф! — фыркнул старик. — Поживу ещё, конечно, но… — и посмотрел на горизонт, куда медленно катилось солнце. — Ладно… Есть ещё что-то? Чем смогу, подсоблю, — и снова взглянул на собеседника.