Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 26 – Айлин Лин

— Что решили? — уточнила я, наливая ему чай.

— Подпишу, — он благодарно кивнул, принимая чашку. — Составлено честно, придраться не к чему, хоть я и старался… Но прежде расскажу вам одну штуку, Александра Николаевна, а вы уж сами судите, пустяк это или не пустяк.

Я внимательно, выжидающе на него посмотрела.

— Есть у меня кредитор, Гольдберг, маклер с Садовой. Я ему по векселю должен ещё с восемьдесят девятого года, с «России» долг, старый, лежалый. Пять лет он меня не трогал: знает, что взять с меня нечего, ждал терпеливо, изредка напоминал. А вчера встречаю его случаем и он мне, представьте, кланяется весело и говорит: вы, Огнеслав Степанович, мне более ничего не должны. Я опешил: как так? А так, говорит: продал ваш вексель, и с хорошею премиею, теперь ваш долг — не моя забота.

— Кому продал? — неясная тревога заскребла изнутри.

— Вот! — Костович поднял палец к потолку. — Тот же вопрос и я ему задал. А он плечами жмёт: покупал поверенный, от чьего имени — не сказывал, да мне, говорит, и без надобности, деньги счётом верные… Я бы и это за пустяк почёл, мало ли чудаков вексели скупают. Да только вечером того же дня захожу я к Аверьянычу — второй мой кредитор, лавочник, я ему за железо должен остался, — а он на меня глядит и цедит: являлся, мол, человек, предлагал долг твой перекупить. Аверьяныч упёрся, не продал, из принципа хочет с меня самолично получить. Но приходили, Александра Николаевна. И к нему приходили, и, сдаётся мне, к кому-то ещё.

В кабинете стало тихо, я задумчиво постучала пальцем по столу.

— Сколько у вас всего долгов, Огнеслав Степанович? — спросила, наконец. — По совести, до копейки.

Он покраснел так, что было видно даже через бороду, но ответил тут же:

— Тысяч на одиннадцать наберётся, с процентами ежели. Раскидано по десятку рук: кому вексель, кому расписка, кому по счёту не плачено.

— Перечислите.

Он принялся загибать пальцы: Гольдберг — вексель; Аверьяныч — за железо; литейщику Круглову — по счетам за отливки для «России», давняя история; купцу Селиванову под расписку; какому-то Штромбергу остаток по аренде эллинга; и ещё, и ещё, вплоть до портного, которому Огнеслав Степанович, краснея, сознался, что должен с позапрошлого года. Я записывала за ним столбиком, и выходило, что долги были сплошь за дело: железо, литьё, аренда, работа. Ни карт, ни ресторанов, ни ростовщиков. Человек проедал и прогорал на одном: на своей машине.

— Список перепишите мне начисто, — протянула я ему лист, — с суммами и годами. — Постучав пальцами по столу, тихо добавила: — Кто-то ваши долги собирает в одни руки.

— Выходит, что так, — нахмурился изобретатель.

Я послала Артёма с запиской к Громову. Пока его ждали, Костович успел пообедать и даже вздремнуть.

Стоило Громову явиться, он повторил свой рассказ уже ему. Пётр выслушал молча, а когда Огнеслав Степанович смолк, уточнил день, когда Гольдберг продал вексель.

— Четыре дня назад, — с заминкой ответил Костович.

— То есть назавтра после того, как мотор привезли к вам во двор, Александра Николаевна, — поджал губы Громов.

— Может, совпадение? — без большой веры спросил Костович.

— Может, — согласился Пётр. — А теперь послушайте меня оба, и очень внимательно. Скупка долгов — вещь законная. Придраться не к чему: всякий волен покупать вексель, как берут лошадь. Но делают это с одной целью — сосредоточить все требования в одном кулаке и предъявить их разом, в день, который выберет покупатель. Порознь ваши кредиторы, Огнеслав Степанович, были стая беззубых собак: каждый ждал и надеялся. В одних руках это голодный волк. Он придёт с исполнительными листами и возьмёт всё, что найдёт за вами в тот день.