Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 123 – Айлин Лин

— А отказаться можно? — спокойно уточнил Фомин.

— Можно, — ответила я. — Тогда я поблагодарю вас за приезд, оплачу обратный билет, и вы вернётесь к московским заказам. Без обид и без последствий. Но и без того, что прозвучит в этой комнате.

Фомин побарабанил пальцами по столу. Огляделся. Разумовский уже подписывал, Лидваль читал документ второй раз, Фёдор Иванович и лотерейный билет изучал бы с той же дотошностью. Костович расписался, не глядя.

— Огнеслав Степанович, вы хотя бы прочтите, — не выдержал Пётр.

— А чего там? — пожал тот плечами. — Я много лет молчу о всяком-разном. Одной тайной больше, одной меньше, мне уже без разницы.

Фомин, услышав его, весело хмыкнул и, подумав секунду, всё же поставил закорючку. Последним вывел свою фамилию Щусев, и Пётр собрал листы обратно в папку.

— К слову, о жалованье, — добавила я. — Работа пойдёт сверх ваших обычных обязанностей и оплачиваться будет отдельно, помесячно, с премией всем участникам в случае победы. Цифры каждому назовёт Пётр Ильич после совещания.

Лица мужчин заметно посветлели. Тайны тайнами, а жалованье — жалованьем.

— Ну-с, — Тарасов пододвинул к себе первый карандаш. — Теперь, Александра Николаевна, извольте объяснить, ради чего мы заложили господину поверенному свои души?

Я улыбнулась его словам и, кивнув, вышла к доске, на которой висел лист, закрытый холстиной. Постояла секунду, собираясь с мыслями.

— Городская управа объявила конкурс на проект постоянного моста через Неву, — заговорила я наконец. — У Смольного, к Охтинскому берегу. На том самом месте, где Горчаков когда-то возводил мост, перехватив проект у моего отца. Подача до пятнадцатого августа. Проекты принимаются без имени: на каждом чертеже, расчёте и листе сметы ставится один условный знак, закреплённый за создателем, а имя указывается в отдельном запечатанном конверте, его вскроют только после решения комиссии.

— И мы будем участвовать, — не спросил, а утвердительно заявил Лидваль. Глаза архитектора азартно засияли, он мыслями уже был весь там — в проекте. По столу прошло движение: Разумовский с Щусевым переглянулись, Тарасов что-то записал.

— Прекрасно, — кивнул Глеб Андреевич. — Стало быть, ферма. Сколько пролётов думаете?..

Я сняла холстину.

И в чертёжной стало так тихо, что я услышала слабое потрескивание фитиля в лампе.

На листе через синюю ленту Невы перешагивала арка. Два стальных ребра, связанные между собой решётками, поднимались над прямым настилом и взлетали высоко над серединой реки. Разведённые пяты уходили в массивные устои за гранитом набережных. У берегов проезжая часть шла между рёбрами, дальше висела на тонких тяжах. Ни одного быка в русле и ни единой речной опоры.

— Это… — Щусев привстал. — Это как⁈

— Кость и кожа, — я провела указкой по дуге, потом по настилу. — Грубо говоря: арка несёт, настил везёт. Вся тяжесть уйдёт через рёбра и пяты в береговые устои. Посреди реки не будет опор, о которые могли бы ударяться льдины, и судовой ход останется свободным. А для высоких мачт вот здесь, в середине настила, — я коснулась поперечной черты, — два разводных крыла. Они поднимутся между рёбрами арки, и рангоут пройдёт под высоким верхним порталом.

— Постойте, постойте! — Тарасов уже не записывал. Он смотрел на доску поверх очков, и тут карандаш, который он держал за концы двумя руками, подозрительно затрещал. — Александра Николаевна, такого пролёта одной аркой не перекрывал никто. Ни у нас, ни в Европе. Распор выйдет чудовищный! Его во что упирать? Только не говорите, что в облицовку набережной.