Книга Пятно на репутации его светлости, страница 22 – Алиса Князева, Василиса Лисина

— Ничего, не обращай внимания, — как можно беспечнее говорю я. — Показалось.

Кажется, теперь меня подозревают. Надо было не спрашивать?

Я переодеваюсь в ночную сорочку, мягкую, длинную, довольно простую. Служанка уходит, и я сразу же кидаюсь к подушке, проверяю свои сокровища. Все на месте. Аж от сердца отлегло.

Оставляю себе две свечи, ставлю их на небольшой столик. Туда же кладу листы бумаги и карандаши. Подхожу к окну и думаю о том, что бы нарисовать?

Смотрю на сад, на темное небо с примешанной в него красной краской, на тени и ветки…

Я хочу домой. За моим окном там, в нормальном мире, простая многоэтажка и старый двор, заставленный машинами. Но я все равно скучаю.

Но дом остался там, в другом времени. Может быть, даже в другой реальности, мире. А я здесь. Сердце внезапно щемит тоска.

Я отворачиваюсь от окна, сажусь за столик и беру в руки карандаш. Пробую несколько штрихов, привыкаю к нему. А затем рисую.

Сад оживает под моей рукой. Ветка. Ещё ветка. Изгиб ствола старой яблони. Дорожка, уходящая в темноту. Сугроб, на котором лежит густая тень от забора.

Жирный, глубокий штрих там, где нужно, и тонкую, почти прозрачную линию — для света.

Я забываю обо всём. О том, где я, о том, что я в чужом теле, о том, что за стеной должен спать мужчина, который считает меня сумасшедшей. Есть только я, карандаш и этот сад.

Я добавляю глубины сугробам, мягкости лунному свету, прозрачности воздуху. Рисую так, будто это единственное, что у меня осталось. Будто если я остановлюсь — я просто умру от тоски по дому в этом незнакомом мире.

Время течёт незаметно. На небе уже яркая луна, тени становятся длиннее, рисунок всё больше наполняется жизнью. Я растушевываю кистью штрихи, почти заканчиваю. И вдруг замечаю движение в саду.

Я замираю, всматриваясь. Сначала кажется, что померещилось. Но нет.

По заснеженной дорожке идёт человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто нараспашку, без шапки. Светлые волосы серебрятся в лунном свете, делая его похожим на призрака.

Константин?!

Сердце пропускает удар.

Я смотрю на него сверху, из своего окна, и не могу отвести взгляд. Он идёт медленно, останавливается у старой яблони, кладёт руку на ствол, запрокидывает голову, глядя на небо. Лица не видно — далеко, слишком темно, — но в самой его фигуре, в том, как он стоит, читается такая глухая, безнадёжная усталость, что у меня все сжимается в груди.

Он не спит. Как и я.

Только у него другие причины, неведомые мне.

Он стоит, замерев, и смотрит в небо. Интересно, о чем думает?

Словно почувствовав мой взгляд, Константин начинает оборачиваться. Я быстро отскакиваю от окна и задергиваю штору. Почему-то сердце колотится, будто меня чуть не застукали на чем-то нехорошем. Словно я подглядывала.

Отбрасываю лишние мысли. Константин, вообще-то, мой муж теперь, пусть мне это не нравится так же, как и ему, но смотреть на него через окно я могу сколько угодно. Вот.

Я возвращаюсь к рисунку, чтобы доделать его. Тонкие, быстрые линии ложатся на бумагу, туда, где ещё осталось немного места. Вот выходят широкие плечи, обтянутые пальто. Вот гордый разворот головы. Вот рука, поднятая к стволу яблони. Всё. Готово.

Сама не заметив как, я вписала в картину Константина. Впрочем, так даже лучше. Его одинокая фигура словно отражает мои собственные чувства. Застывшая в лунном свете тоска.