Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 76 – Марьяша Ришелье

— Вы тоже заслужили, Лев. Свою семью. Свой дом. Своего «братика».

— Братика, — он усмехнулся. — Забавно. Я никогда не хотел брата. Но теперь, когда он есть, я почему-то рад. Даже если он сидит в тюрьме.

С кухни донесся звон — это Тая уронила ложку. Лев тут же отвлекся, бросился к ней, и я увидела, как он смотрит на жену — с тем самым обожанием, собственническим, голодным, но при этом бесконечно нежным.

Я вышла во двор. Воронов и Саша, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, сидели на скамейке у качелей. Снег все падал, укрывая их обоих белыми шапками.

— Тань! — Воронов помахал мне рукой. — Иди сюда! Саша рассказывает про черные дыры. Я ничего не понимаю, но это чертовски интересно.

— Офицер Воронов хотел сказать «очень интересно», — поправил Саша с той самой взрослой интонацией, от которой у меня до сих пор бежали мурашки. — Но он использует ненормативную лексику для усиления выразительности. Я это записываю. Для будущих мемуаров.

— Мемуаров? — я приподняла бровь.

— Да. Я буду писать книгу. Про это дело. Мама помогает мне с художественной частью. Будет называться «Волчья стая». Или «Розы для мертвых». Я еще не решил.

— «Крысиный яд с лимоном», — предложил Воронов.

Саша задумался на секунду, а потом просиял:

— Это хорошее название! Спасибо, офицер Воронов! Я укажу вас в соавторах.

— Только попробуй.

Я рассмеялась и села рядом с ними на скамейку. Снег падал на наши плечи, на качели, на мертвые розовые кусты, которые весной снова расцветут. Из дома доносился запах утки и звон колокольчиков Таи. Где-то там, в детской, ждал своего часа «Звездный разрушитель» из семи тысяч трехсот сорока двух деталей. А где-то в камере следственного изолятора сидел человек, который шесть лет стоял в лесу и смотрел на эти окна, — и, возможно, впервые в жизни чувствовал, что его увидели.

— Знаешь, Тань, — тихо сказал Воронов, когда Саша убежал помогать матери с посудой, — а ведь это странная семейка.

— Очень странная.

— Но, кажется, мы теперь тоже часть этой странной семейки.

— Кажется, да.

— И меня это почему-то не пугает.

— Меня тоже.

Он взял мою руку — без перчатки, теплую, несмотря на мороз, — и сжал. И мы сидели так, глядя на падающий снег, пока Лев не позвал нас к столу.

Ужин был долгим. Утка — неожиданно вкусной. Саша произнес тост, в котором поблагодарил «офицера Воронова и доктора Абрикосову за поимку преступника и за то, что они не скучные, как большинство взрослых». Тая показала наброски новой книги — про девочку, которая подружилась с тенью. Лев предлагал всем чай с крысиным ядом, но в итоге налил обычный, с лимоном — на этот раз лимон нашелся. Воронов рассказывал байки из оперской жизни, а я смеялась так, как не смеялась уже много лет.

А потом мы уехали. И началась обычная жизнь.

Обычная жизнь следователя и психиатра, только теперь — как пары. С теми же ночными звонками (но теперь Воронов звонил не только по делу, но и просто так — сказать «спокойной ночи»). С теми же допросами, выездами, экспертизами. С теми же шутками про тридцать сантиметров невиновности и крысиный яд. Но теперь — с совместными завтраками, прогулками под снегом и планами на лето, которые мы строили, глядя на заснеженный лес за окном.

И где-то там, в этом лесу, стояла старая береза над засыпанной ямой. И старая поляна с пнем. И дом с тридцатью пятью камерами, в котором жила самая странная семья из всех, что я знала.