Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 75 – Марьяша Ришелье

— Вы приехали, — она улыбнулась и по очереди обняла нас обоих. — Лев на кухне. Готовит утку. Говорит, что это единственное блюдо, которое у него получается, и то потому, что утка не требует эмоциональной вовлеченности.

— Звучит как тост, — заметил Воронов.

— Это еще не тост. Тосты будут позже.

Мы прошли в дом. В гостиной, у камина, был накрыт стол — большой, дубовый, с горящими свечами и приборами, которые выглядели так, будто их достали из бабушкиного сундука. Саша немедленно потащил Воронова к своему «Звездному разрушителю», занимавшему половину детской, а я пошла на кухню.

Лев стоял у плиты в фартуке поверх черной водолазки и переворачивал утку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба человечества. Увидев меня, он усмехнулся — той самой, хищной, но теперь уже почти родной усмешкой.

— Доктор. Рад, что вы выбрались. Как прошел допрос? Я слышал, Тая к нему ходила.

— Ходила. Обняла его. Он плакал.

— Знаю. Она мне рассказала. — Лев помолчал, глядя на утку. — Я рад, что она это сделала. Он заслужил. Не за тех женщин, конечно. За моего сына. За то, что не струсил.

— Вы действительно считаете его достойным уважения?

— Я считаю, что люди сложнее, чем нам хочется думать. — Лев перевернул утку и посмотрел на меня. — Вы это знаете лучше меня, доктор. Вы психиатр. Вы каждый день видите людей, которые не вписываются в черно-белую картину мира. Дима — один из таких. Он убийца. Но он же и защитник. Он преступник. Но он же и жертва собственного одиночества. Я не могу судить его однозначно. И вы тоже не можете.

— Вы говорите прямо как психиатр.

— Я сам социопат и живу с сыном социопатоми и одной сказочницей. Поневоле научишься.

С улицы донесся смех — это Воронов и Саша, судя по всему, играли в снежки. Я выглянула в окно и увидела, как Серёга, большой и неуклюжий в своей старой кожаной куртке, уворачивается от снежков, которые Саша метал с меткостью профессионального снайпера.

— Ваш напарник, кажется, нашел общий язык с моим сыном, — заметил Лев.

— Это взаимно. Саша его пугает, но он его уважает.

— Саша всех пугает. Это фамильное.

Мы помолчали. Утка шипела в духовке, пахло травами и апельсинами. В камине потрескивали дрова. Из гостиной доносился звон колокольчиков — Тая расставляла бокалы.

— Знаете, доктор, — сказал Лев задумчиво, — я думал, что когда мы его поймаем, я почувствую облегчение. Или злость. Или удовлетворение. Но я не чувствую ничего из этого.

— А что вы чувствуете?

— Печаль. Странную, да? Человек, который убил десять человек, сидит в камере, а мне его жаль.

— Это не странно. Это эмпатия.

— У меня нет эмпатии, доктор. Вы же сами поставили мне диагноз.

— Я не ставила вам диагноз, Лев. Я сказала, что у вас есть черты, характерные для социопатии. Но эмпатия — это не выключатель, который либо есть, либо нет. Это спектр. И вы, кажется, только что обнаружили у себя новый оттенок.

— И что мне с ним делать?

— Принять. И жить дальше.

Он кивнул. Потом вдруг хмыкнул и сказал:

— Кстати, о диагнозах. Вы знаете, что ваш Воронов в вас влюблен?

— Знаю. Мы... вроде как теперь вместе.

— Поздравляю. — Он протянул мне руку, и я пожала ее. — Вы заслужили. Вы оба заслужили. Особенно после того, как он чуть не стал девятым трупом, а вы чуть не поседели.