Книга Крысиный яд с лимоном: Волчья стая, страница 31 – Марьяша Ришелье

— От отца к сыну? — спросил Воронов. — Ты сама говорила: почти каждый серийный убийца — социопат. И если Лев...

— Лев — не серийный убийца, — перебила я, но мой голос прозвучал менее уверенно, чем мне хотелось. — У него алиби.

— Знаю. Но ты посмотри на эту семью. Отец — хищник с черным юмором, который спокойно примеряет на себя роль убийцы. Мать — женщина, которая запирает себя в золотой клетке с тридцатью пятью камерами и пишет сказки про розы-обманщицы. Сын — шестилетний гений криминалистики, который находит труп и выдает сводку круче, чем иной опер. Это нормальная семейка, Тань?

— Нет, — признала я. — Это не нормальная семейка. Но «не нормальная» не равно «преступная».

— А что, если...

Он замолчал на полуслове и уставился в стену. Я знала этот взгляд. Он только что сложил какой-то пазл у себя в голове.

— Что? — спросила я.

— Что, если мальчик — не просто свидетель? Что, если он знает больше?

— О чем?

— Обо всем. О лесе. О тропинке. О поляне. О человеке в капюшоне. — Воронов снова сел за ноутбук и начал перематывать записи. — Смотри. Саша сказал: «Сюда можно дойти по тропинке от дома». Он знает тропинку. Он знает, куда она ведет. Он знает место, где нашли тела. Но он не говорит: «Я гулял и случайно нашел». Он говорит так, будто... будто ожидал там что-то найти.

— Он же играл в палеонтологов, — напомнила я. — Искал кости динозавров.

— В декабре? В мерзлой земле? Тань, динозавров ищут летом, в экспедициях, с кисточками и лопатками. А он копался в листве один, в ста метрах от дома. И нашел именно то место, где были закопаны семь тел.

— Думаешь, он знал, где копать?

— Не знаю. Но я хочу это выяснить.

Воронов снова включил запись. Голос диспетчера и голос Саши звучали в тишине офиса, как диалог из какого-то сюрреалистичного спектакля.

— Александр, ты один дома? — спрашивала диспетчер, явно пытаясь понять, есть ли рядом взрослые.

— Да. Папа в магазине, мама пишет книгу и просила не мешать. Но это важнее. Алло, вы записываете разговор?

— Да, записываем.

— Хорошо. Это может быть важно для полиции. Я слышал, что записи разговоров со службой спасения используют как доказательства в суде. Это правда?

Пауза. Я представила лицо диспетчера. Бедная женщина. Она готовилась услышать плачущего ребенка, а получила маленького адвоката.

— Да, Александр, это правда. Ты не боишься? Ты нашел тело, это может быть страшно.

— Нет. Я не боюсь. Мертвые не кусаются. Это папа так говорит.

Воронов снова остановил запись.

— «Мертвые не кусаются. Это папа так говорит». Ты это слышала?

— Слышала.

— И что ты думаешь?

Я не ответила. Потому что думала я много и сразу, и ни одна из моих мыслей мне не нравилась.

— Я хочу поговорить с ним, — сказала я наконец. — Завтра же. Без Льва. Без Таи. Только он и я.

— Думаешь, получится?

— Я попробую.

Я встала и подошла к окну. За окном был серый город, серое небо, серые улицы. Где-то там, в своем коттедже с розами и камерами, жил мальчик, который знал слово «трупное окоченение». Мальчик, который не боялся мертвецов. Мальчик, который называл отца папой, а сам смотрел на полицейских с таким видом, будто это они были гостями в его игре.

— Серёж, — сказала я, не оборачиваясь. — Помнишь, что ты сказал в первый день? Что Саша и Лев — это волчонок и волк. Что они конкурируют.