Книга Тарский горячий твой, страница 55 – Хельга Дюран

— Но вы именно это и говорите, — Юля уже не сдерживалась. В голосе появились металлические нотки.

— Я говорю, что вещи не могли исчезнуть сами.

Я чувствовал, как у меня начинает гудеть в голове. Они обе говорили правду или обе врали. И я стоял между ними, как последний мудак, и не мог понять, где правда, где ложь, где моя вина, а где чужая.

— Давайте без истерик, девочки? — сказал я. И сам понял, что сказал плохо. Не так. Слишком резко.

Ирина тут же зацепилась:

— Без истерик? У нас в доме вор, Ваня!

Я сжал зубы. Она давила. Тонко. Точно. Я это видел, но и игнорировать это не мог. Потому что, если женщина говорит, что у неё пропали вещи, а в доме три человека, ты не можешь просто отмахнуться.

— И вы не придумали ничего лучше, чем обвинить сразу меня? — Юля шагнула вперёд. Её голос окреп. — Как вы смеете? Вы...

— Надо проверить всех, — перебила её Ира.

Я уже знал, что это будет точка. Та самая, после которой ничего не останется прежним.

Юля посмотрела на меня. Долго. Внимательно. И в её взгляде я прочитал всё: и надежду, и страх, и какой-то немой вопрос: «Ты со мной? Или с ней?»

— Вы серьёзно? — спросила она.

Я молчал. Потому что, если скажу «нет», я автоматически становлюсь на её сторону. Если скажу «да» — предаю её.

— Юля… если ты ничего не брала, это легко выяснить, — сказал я. — Ты же не против, если мы осмотрим твою комнату?

И в этот момент понял, что уже сделал выбор. Не в её пользу.

Она рассмеялась. Коротко. Горько. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Всё понятно.

И пошла. Быстро. К двери. Даже не взглянула на меня.

Я сразу понял — всё плохо. Очень хуёво. Внутри всё оборвалось.

— Юля…

Но она уже ушла в свою комнату. Мы пошли за ней. Я — последним. И всё время думал: только бы ничего не нашли. Только бы это была ошибка. Только бы…

Дверь в её комнату была открыта. Юля стояла у стены, вжавшись спиной в обои.

— Ищите, — сказала она.

И в этот момент мне очень захотелось остановить всё это. Сказать: «Хватит, ёб вашу мать! Закрыли тему. Не надо ничего искать!». Но я не сказал, потому что Ирина уже открывала шкаф.

Она перебирала вещи Юли. Медленно. Аккуратно. Будто не хотела, но была вынуждена это делать. Я смотрел на её руки и чувствовал, как стыд обжигает всё нутро.

Потом она открыла сумку, потом — ящик комода.

И когда она замерла, я всё понял. По тому, как напряглась её спина, по тому, как она медленно, будто нехотя, запустила руку внутрь.

Она вытащила колье, потом духи.

Юля смотрела на эти вещи, как на змей.

— Я этого не брала. Я впервые вижу эти вещи.

Я ей верил. И не верил одновременно. Потому что вещи были у неё. Потому что это факт. Потому что против факта не попрёшь. Но внутри, где-то глубоко, что-то кричало: «Она не воровка. Не может быть».

— Объясни тогда, как это оказалось в твоей комнате, — потребовал я. И услышал, как у меня голос стал чужим. Холодным. Таким, каким я говорю с провинившимися рабочими.

Она сорвалась. По-настоящему. Вся её сдержанность, маска спокойствия — всё полетело к чертям.

— Хотите правду, Иван Петрович? Давайте правду! — Её голос звенел, ломался, но она говорила. — Эта женщина— мошенница. Она приходила ко мне в Москве гадать! На сделку! На деньги! Я ей сказала одно, а она переврала всё своему мужу! Фёдор Кулясов жив! Он не умер! Он бандит! Он мне угрожал! Он пришёл ко мне домой с людьми! Поэтому я здесь! Поэтому я сбежала из Москвы!